ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС – ΔΗΜΑΡΧΊΝΑ ΝΎΦΗ

В гавань вошли тридцать с лишним судов. Десять больших бриков, двенадцать шхун, два-три барка или трёхмачтовика, да ещё особняком — посудины поменьше: коты, браччьеры и ловеры. И тогда покойный старик Яледис, который был пуще всех против той затеи, ради которой все эти суда выстроились в линию, будто перед морским боем, твердил одному из своих единомышленников, помоложе, две старинные строки:

Приехали людишки
на кораблишках.

Все старые шкиперские роды острова¹ — Маймбаи, Якумбаи, Кумбаи, Ханаи, Молегонаи, Бумпаи (а рассказчик, тут же вставлявший от себя, — Булмпераи, Астрафтаи, Бумбунаи и Карутаи, Стахтаи, Спурнаи, Капнаи и проч.) — дали зарок, что на предстоящих выборах городским головой непременно должен быть выбран господин Никос Ангудис, самый молодой адвокат нового поколения, вольнодумец, ловелас, человек света и до крайности честолюбивый, гуляка и кифаред (играл он «крицáру»² — по слову Диоматариса Ригаса, одного из его усердных сторонников) и единственный, кто способен прославить край. И в самом деле, было совершенно верно, что его изберут, при такой страшной мобилизации †корабельных мастеров† и команд.

Стоило противникам увидеть эту крупную морскую саранчу, эту стаю морских птиц, налетевшую в гавань, — как они хором запели: «Мрачная тьма навалила!»³ Почти весь парусный флот островка был поднят на ноги. Лишь один большой корабль, капитана Алексиса Пагури, медлил показаться и не явился на общий сход деревянных судов. Его ждали изо дня в день — напрасно. Не пришёл он за всю выборную кампанию, не пришёл и накануне выборов, не пришёл и на празднование победы. Да и после выборов не пришёл.

Напрасно капитанша, Архонто, жена Алексиса Пагури, каждое утро и каждый вечер выходила на солнечную террасу, между двумя — а то и тремя — изящными тонкими колоннами, державшими кровлю, и стояла там часами, припав к морской подзорной трубе: вглядывалась в далёкое открытое море, изучала волны, водила глазами по милым островкам, по дальним камням и подводным косам. Нигде не было и следа паруса — хоть в виде крыла чайки, или хохолка утки, или чепчика калликандзуны⁴. Ни за низкими рифами, ни за Бутой, ни по ту сторону Каламаки. Ни на восточном, ни на западном берегу. Жена возвращалась в тоске в свою комнату, клала ни к чему не годную трубу, в печали ела свой горький обед и в тревоге ложилась на свой жёсткую койку. Она была одна в своём красивом нарядном доме, Архонто, — она да её двадцатилетняя удочеренная двоюродная племяница Флора, (своей дочери у неё не было), потому как двоих сыновей, Аргирико и Коцо, отец взял с собой на корабль. А нарядный домик на отшибе, свидетельство вкуса хозяина, стоял вверху, на Схинадейка, на тупом утёсе, обращённом к пляжу Верхнего Махаля. Ровно в углу между двумя бухточками, над старым молом с поросшими травой камнями, на которых, по преданию или по поверью, читались и поныне буквы Фемистокла, обращённые к ионянам Малой Азии, — зов отрекитесь от ненавистного варвара и прийти к сладкой Элладе, матери их⁵.

* * *

Как утешиться Архонто в отсутствии мужа, ведь все знали, что он, как и остальные капитаны, дал слово приехать на выборы! Вот уже пятница, дело идет к субботе, послезавтра воскресенье - день выборов, — а корабля не видать. Капитанша, как говорится в сказках, «то входила, то выходила и тяжко вздыхала».

— Матушка, — говорит ей после долгого колебания приёмная дочь, — я слыхала, люди говорят: старая Нкоцайна, она ведь ведьма...

— Чтоб её перекосило, дитя моё, — подхватила Архонто.

— Послушай, матушка... — повторила девушка, потому что, начавши, почувствовала смелость продолжать.

— Ничего нехочу слышать, — строго сказала Архонто.

Девушка прикусила язык и умолкла.

Через час, поднявшись из-за печальной трапезы, прежде чем встать на молитву перед сном, вдруг говорит ей:

— Что ты говорила, Флору, про бабку Нкоцайну, про ведьму?

— Да, верно, матушка. Корабль Рахиота, слышь, который так долго-долго не шёл и была беда, — слышь, Рахиотисса не хотела пригласить Нкоцайну, чтобы та погадала ей на яйце, — и капитанша своими глазами взглянула, цел ли корабль или нет. И тогда Нкоцайна ей говорит: «Ай боишься колдовства — прибегни к святому. Возьми девочку непорочную, невинную, чтобы не больше одиннадцати годов, сними одну иконку с киота, дай ей в руки, чтобы та держала долго, и пусть смотрит не отрываясь, ни на миг не отлипая от иконки глазами. И тогда девочку озарит, и ты её спросишь: что видишь? А она тебе скажет: вижу то-то и то-то, — или затонул корабль, или нет».

— Прикуси свой язык, — сказала Архонто.

— Так люди говорят. Так ей Нкоцайна велела, Рахиотисса так и сделала. Взяли девочку капитана Лимберио, Х., которой не больше одиннадцати, чистую, невинную, как велела Нкоцайна, вложили ей в руки иконку, и та села и смотрела на неё с час. А потом её спрашивают: что видишь? И та сказала: «Вижу корабль: идёт, лавируя, при хорошей погоде, паруса надуты, капитан у руля держит нос по ветру». И вправду, через три дня корабль пришёл. Помнишь? Вот месяц как.

Архонто, немного подумав, сказала:

— Пойдёшь, позовёшь её?

— Кого, Х. капитана Лимберио? В такой поздний час!

— Да какой ещё поздний час? Куры-то только расселись.

— Как мне идти, матушка? Страшно.

— Я подойду к окошку и буду за тобой приглядывать, глаз с тебя не спущу. Это всего через три двери отсюда.

— Ну, я пошла.

Девушка вышла и спустилась на улицу, а её тётка открыла окно и подбодряла её. Через пять минут она услышала её голос, звавший маленькую дочку капитана Лимбериоса:

— Х.! Эй, Х.!

— Что такое? Кто зовёт?

— Спустись, я кое-что тебе скажу.

Послышался легкий шум, переговоры, голоса девчушки с улицы и её матери с балкона. И последнее напутствие:

— Ну ладно, иди. Возвращайся поскорее.

И спустя несколько минут обе девочки уже бегом поднимались по ступеням дома капитана Алексиса.

* * *

Х. была бледна, бела лицом и хрупка до крайности. Сеанс был проведён быстро. Маленькая девочка в течение часа держала икону Богородицы обеими руками. Тем временем капитанша Лимберийна — то ли оттого, что затревожилась из-за долгого отсутствия дочурки, то ли, скорее всего, от желания самой присутствовать при совершении гадания, — пришла в дом Пагуры. Спустя изрядное время Алексийна, сидевшая напротив малышки, заметила, что глаза той как-то затуманились от усталости или головокружения, и спросила её:

— Что ты видишь?

— Я вижу, — ответила девочка, — корабль. Вижу много туч, мутных, бегущих, перемешанных... сильное волнение на море, бурю, громадные волны, которые бьются о скалы, о мыс, о берег.

— И каким ты видишь этот корабль? — затаив дыхание, спросила Архонто.

— Корабль — крушение и ужас... ах! И один, два, нет, три человека плывут, их уносит волна (она поочередно подняла три пальца правой руки), море бьёт их о скалы, они пытаются уцепиться, волна снова утягивает их назад, опять швыряет вперёд, бьет их, по-по-по! — прямо о рифы, и люди, оглушённые, почти утопшие, почти мертвые, не смогли удержаться. Тонут, утонули, сгинули, встретили бедолаги свой горький конец. Двое пошли на самое дно, а один, недвижный, с вытаращенными глазами, кажется, будто сладко спит на крошечном песчаном берегу пяди в три шириной, между двух черных-пречерных скал (такусенький, шага в три, показала она левой рукой, будто отмеряя).

Наконец торжественно прошли выборы, и новоизбранный кандидат набрал вдвое больше голосов, чем старый — прежде столь знаменитый и сильный его соперник.

С воодушевлением отпраздновали победу. Радость и ликование с обильными возлияниями обрушились на рынок, на Алонию и Ливадию, где до тех пор мирно паслась разная безвинная скотина. Весь союзный флот украсился флагами. Заиграли разные инструменты, скрипки и лютни. Цыгане с кларнетами, дуя и приплясывая, прыгали, голосили, кувыркались, возглавляя это вакхическое шествие. Женщины ржали от опьянения, а дети истошно кричали от восторга, бегая по улицам, крыльцам и крышам, пристраиваясь к бокам и хвосту этой разлившейся людской «паствы».

Разумеется, у них было полное право так радоваться. Новый мэр должен был, как значилось в его программе, опубликованной в «Палиррое» Халкиды и в афинской «Ми Ханесси» [«Не теряйся»], совершить множество великих дел. Во-первых, он твёрдо решил провести в городок с горы источник Пророка Илии. Бюджет общины составлял без малого двадцать тысяч драхм, а для осуществления этого грандиозного проекта потребовалось бы как минимум пятьсот тысяч — и всё ради того, чтобы его избиратели перестали пить воду из колодцев, какими бы полноводными и целебными те ни были. Чего стоило их молодому избраннику раздобыть где-нибудь пятьсот тысяч для исполнения задуманного? Кроме того, новый муниципальный правитель обещал основать в этих краях общество «Взаимопомощи» среди моряков. Ради этого все капитаны (а также чтобы вознаградить его за то, что человек потеряет клиентуру в суде первой инстанции) заранее дали ему на руки по тысячи драхм. И вот: «Взаимопомощь» так никогда и не была создана, а источник Пророка Илии навсегда остался на горе, где и был. Зато в газете «Ми Ханесси» спустя несколько месяцев напечатали, что «великий деятель и мэр» господин Н. Ангудис проложил три прекрасные дороги, пересекающие остров, одна из которых ведёт в Македонию (sic!), вторая — к старой Греции, а третья выходит к морю. Вдобавок он осветил город тринадцатью фонарями, чтобы ночью полуночники всё видели, а на рассвете все рабочие, что встают ни свет ни заря на промысел, не ломали себе шеи.

Наконец, устроив все эти дела, новый мэр взял свою гитару и отплыл на противоположный остров, который славился своими богатыми невестами. Поскольку сам он был горазд петь под гитару и танцевать, он устраивал там пирушки и ночные празднества с местной молодёжью, всю ночь напролет «играл на ячмене»⁶, как говаривал Диоматарис, и распевал залихватские песни. Одна богатая сирота не смогла устоять перед сладостью и страстью его гитары, и вскоре состоялась помолвка, а затем и свадьба.

А тем временем бедная Архонто, вдова утонувшего капитана, оплакивала мужа и своих сыновей, а капитаны оплакивали свои денежные взносы. А за морем, на противоположном острове, гремели свадебные, вакхические песни. Мало-помалу, когда подошёл к концу его четырёхлетний срок, господин Никос Ангудис перенёс свою популярность, свой патриотизм и все свои программы на тот самый большой остров напротив, и перестал наконец «играть на ячмене» и проводить в город с горы источник Пророка Илии.