Превращение осколков Османской империи в национальное государство, основанное Мустафой Кемалем чуть более века назад, было жестоким и привело к тектоническим сдвигам в судьбах христианских народов. О жизнях, оставленных на землях нынешней Турции, мы знаем много. Но много ли мы знаем о «брошенном» имуществе? Как работала система, превратившая «отсутствие» греков и армян в юридический инструмент для отчуждения и перераспределения домов, полей и движимого имущества?

Чтобы разобраться, обратимся к исследованиям Эллинор Морак (Ellinor Morack) — историка, специалиста по поздней Османской империи, старшего научного сотрудника и преподавателя Бамбергского университета, одного из старейших и наиболее авторитетных государственных университетов Баварии (Германия). Поводом послужило дело Армянского Католикосата Киликии. Хотя его оправдание кажется почти невероятным, оно могло бы создать прецедент для другого армянского имущества. Но не для греческого — и Эллинор Морак объясняет, почему.

Когда изгнание назвали «брошенным имуществом»

Давайте наведём порядок в терминологии: как вообще можно было юридически квалифицировать имущество греков и армян как «брошенное», если их владельцы были изгнаны, депортированы, убиты? По словам Эллинор Морак, вопрос распадается на две разные, но связанные проблемы: с одной стороны — подбор и выбор слов, с другой — само функционирование правового государства в Османской империи.

Термин, употреблявшийся по-турецки, звучал как emval-i metruke и означал буквально «брошенное имущество». «Он вовсе не обязательно подразумевает, что настоящие владельцы злонамеренно или добровольно бросили своё добро. Он лишь констатирует, что их там больше не было», — поясняет историк.

Закон о «брошенном имуществе», изданный в сентябре 1915 года, гласил, что имущество было «брошено» лицами, «переселёнными в другие места». Эта формулировка служила эвфемизмом для периода Геноцида армян и вовсе не подразумевала, что владельцы ушли по своей воле. В законах же 1922 и 1923 годов, распространившихся уже и на греко-православное население (румов), язык стал ещё откровеннее. Владельцев описывали как «беглецов» (firari) или «пропавших» и «отсутствующих» (mütegayyip).

«Таким образом, обстоятельства, при которых эти люди ушли, были полностью проигнорированы», — подчёркивает Эллинор Морак.

Иными словами, факт отсутствия владельцев был оторван от преследований, депортаций и насилия, которые его вызвали. В официальных бумагах оставался только результат: людей там больше нет, а их имущество «брошено».

Конституционные гарантии, оставшиеся на бумаге

Формально Османская империя была конституционной монархией, и её Основной закон защищал право частной собственности. Экспроприация допускалась лишь в том случае, если она была предусмотрена законом и сопровождалась выплатой компенсации. В условиях войны или чрезвычайного положения государство могло также прибегнуть к реквизиции имущества.

Однако, как отмечает Морак, законы о «брошенном имуществе» не представляли эту политику ни как экспроприацию, ни как военную реквизицию. То, как это стало возможным, напрямую связано с крахом конституционного строя. После переворота 1913 года империя фактически управлялась как диктатура членами партии «Единение и прогресс» (младотурками). Первый закон о «брошенном» имуществе был проведён правительством как «временный» — по сути, как указ. Согласно османской Конституции, временные законодательные акты подлежали последующему утверждению парламентом. В данном случае этого так и не произошло.

И реакция не заставила себя ждать. Ахмет Рыза был одной из ключевых фигур, протестовавших в Сенате. Серьёзное сопротивление возникло и тогда, когда очередной соответствующий закон был принят Великим национальным собранием Турции в 1922 году, — главным образом со стороны улемов, знатоков исламского права. Они утверждали, что отчуждение имущества нарушает и Конституцию, и божественный закон — шариат. Однако в 1922 году они уже составляли меньшинство в парламенте и не могли воспрепятствовать принятию закона.

Замечание преподавателя Бамбергского университета особенно важно: оспаривание законности конфискаций — не просто более поздняя историческая оценка. Оно было сформулировано уже тогда, когда закладывались основы самой системы.

Механизм, уже опробованный прежде

То, что произошло с греческим имуществом после 1922 года, не было внезапной или совершенно новой практикой. Административный и законодательный механизм начал складываться с 1915 года, во время Геноцида армян. Сначала были депортированы армяне. Затем последовала разработка нормативных актов и, несколькими месяцами позже, принятие закона, определявшего порядок ликвидации их имущества.

Теоретически недвижимость и имущество депортированных подлежали продаже, а вырученные суммы должны были оставаться зарегистрированными на имя законных владельцев. Но практика была далека от законодательных предположений.

«Большая часть имущества была просто захвачена влиятельными людьми. То, что осталось, было выставлено на аукцион», — говорит Эллинор Морак.

К осени 1922 года эта практика применялась уже годами, и существовала целая сеть законодательства. Комитеты по «брошенному имуществу» следовали непосредственно за турецкой армией, беря на себя учёт и продажу имущества, брошенного христианскими народами. На короткий период осенью 1922 года действовал закон, согласно которому государство выступало в роли «универсального хранителя» этого имущества. И снова теоретически оно не должно было его продавать, а должно было «защищать» от имени владельцев.

Однако даже сам министр финансов признал перед парламентом, что это заявление осталось лишь словами. «На практике имущество османских греков было продано и распределено среди мусульманского населения — точно так же, как ранее это произошло с имуществом армян», — говорит Морак.

От предприятий и земель — до мебели и урожая

Наиболее ценные имущества — крупные хозяйства, предприятия и большие объёмы товарной сельскохозяйственной продукции, принадлежавшие грекам и армянам, — были распределены между мусульманами, которые до того времени выступали их экономическими или торговыми конкурентами.

Движимое имущество имело другую судьбу. Для одних предметов не существовало рынка, другие не имели практической пользы для людей, которые их нашли или приобрели. Морак приводит в пример мебель западного типа — стулья и столы. В то время, отмечает она, большинство турок привыкли есть и общаться сидя на полу и, следовательно, такой мебелью не пользовались.

Схожая проблема возникала и с большими объёмами продукции, когда её новые владельцы не располагали торговыми сетями, необходимыми для её сбыта. «Что можно было сделать, например, с двумя тоннами изюма, если у тебя нет никаких контактов с торговцами, готовыми его купить?» — задаётся вопросом она. По этой причине она полагает, что значительная часть урожая 1922 года, вероятно, была уничтожена. Следовательно, удаление людей означало не только смену собственника. Оно одновременно разрушило хозяйственные связи, производственные цепочки, торговые контакты и накопленные знания.

Небольшие дома, беженцы и вмешательство государства

Многие из небольших домов и наделов были поначалу заняты мусульманами, находившимися в настоящей нужде. Среди них были внутренне перемещённые лица, а также беженцы, прибывшие в Османскую империю после Балканских войн. Ещё одна любопытная деталь: в 1920-е годы вокруг этого имущества вспыхнуло множество конфликтов между старожилами и вновь прибывшими беженцами.

Источники Морак показывают, что по крайней мере в городах и посёлках государство в конечном счёте сумело установить контроль над захватчиками. Оно обязало их либо платить арендную плату, либо выкупать дома, в которых они поселились. Если речь шла о бывшей армянской собственности, замечает историк, государство фактически требовало аренду или выкуп за недвижимость, которую само же ранее отняло у законного владельца.

Для греческого имущества соглашение об обмене населением предусматривало, что оно пойдёт на компенсацию мусульманским переселенцам за то, что те бросили в Греции. Изначальная логика была такова: каждый переселенец получит недвижимость эквивалентной стоимости той, что у него была в Греции. Реализация этой меры удалась в одних регионах и оказалась проблематичной в других — в зависимости от цен местного рынка. В некоторых случаях документов, подтверждающих стоимость имущества в Греции, было достаточно, чтобы получатель приобрёл дом и надел в Турции. В других — стоимости не хватало, и переселенцы были вынуждены принять новые объекты обременёнными ипотекой.

Кто в итоге оказался главным выгодоприобретателем

Кто больше всех выиграл от перераспределения этого богатства? Государство, чиновники и местные элиты, уже обосновавшиеся жители или мусульманские беженцы, прибывшие в Турцию? Эллинор Морак избегает абсолютных обобщений. Как она объясняет, дать единый ответ для всей страны чрезвычайно трудно, поскольку потребовались бы детальные исследования для каждого региона, города и посёлка в отдельности. Уже проведённые работы показывают, что результат был не везде одинаковым.

Турецкий историк, доцент Университета Ньюкасла в Австралии Умит Курт (Ümit Kurt), проследивший судьбу конкретных имуществ в Адане, приходит к выводу, что там наибольшую выгоду получили местные элиты. Исследование самой Морак по Смирне рисует несколько иную картину. В городе государство постепенно сумело навязать свою власть и взять под контроль незаконные захваты. Те, кто поселился в домах, которые им не принадлежали, были обязаны либо платить арендную плату, либо выкупать их. В противном случае они должны были уйти — чтобы в них поселились беженцы.

Однако не все захватчики рассматривались одинаково. «Более привилегированные “захватчики” часто могли остаться и в конечном итоге получить права собственности», — отмечает историк. В сельской местности границы между государством и местными элитами были ещё более размытыми. Во многих случаях, замечает Морак, государство и местные элиты были, по сути, одним и тем же. Это ещё больше затрудняло доступ беженцев и менее привилегированных людей к земле.

Следовательно, картина сложнее, чем просто передача собственности от христиан мусульманским жителям страны. Мусульманское общество не выиграло единообразно или равноправно. Сильные, те, кто имел политические связи и мог влиять на государственный аппарат, имели явное преимущество. Напротив, в первые десятилетия Турецкой Республики многие крестьяне — среди них и беженцы — потеряли землю, которую они приобрели или им предоставили и которая в конечном итоге перешла в руки крупных землевладельцев.

Греческий владелец ищет своё имущество

Можно ли через архивы восстановить человеческую цепочку этой передачи собственности? Морак обнаружила много конкретных случаев. Проблема в том, что, как правило, источники не раскрывают, чем всё закончилось. Один из них касается греческого подданного, который бросил большое поместье в западной Малой Азии ещё в 1913 году вместе со своими — вероятно, османскими — греческими работниками. Их уход совпал с кампанией преследований и угроз, развязанной младотурками против греческих предприятий. Следовательно, владелец не просто бросил хозяйственную деятельность, которая его больше не интересовала. Он ушёл из-за атмосферы запугивания, травли и насилия.

После 1922 года он письменно обратился в британское и германское консульства, пытаясь продать своё поместье. Однако дипломаты сообщили ему, что шансов вернуть собственность почти нет. Продолжение истории остаётся неизвестным. «Я не знаю, что случилось с его поместьем: присвоили ли его мусульманские землевладельцы региона или оно было распределено между беженцами или местными безземельными крестьянами. Возможно всё», — говорит Морак. Невозможность установить окончательный исход — не исключение, а основная проблема соответствующих исследований. Архивы часто фиксируют уход, конфискацию, заявление или административный акт, но не обязательно последний этап пути каждой недвижимости. Так первоначальный владелец исчезает из записи, а имущество продолжает менять хозяев.

Аукционы, захваты и восемь ежегодных платежей

С осени 1922 года и далее передача имущества шла двумя основными путями. Либо оно продавалось государственными комитетами, либо поначалу захватывалось частными лицами и позже переходило под контроль государственной администрации. На аукционах покупатели часто могли приобрести имущество, внеся аванс и погасив остаток суммы в течение восьми ежегодных платежей.

Мусульманские переселенцы из Греции начали массово прибывать в Турцию в 1924 году. Соответствующие службы по расселению поначалу производили временную передачу недвижимости — так называемый tefviz. С 1928 года они начали предоставлять полные права собственности — так называемый temlik. Различие было решающим. Пока действовала только временная передача, государство могло с большой лёгкостью вернуть себе дом или участок. И, как подчёркивает Морак, это происходило довольно часто.

Поселение в доме или обработка поля не гарантировали автоматически постоянства владения. Беженцы могли получить имущество в качестве компенсации, а затем потерять его, если решения административных органов менялись или если верх брали интересы других претендентов.

Сады Сельчука и «богатые переселенцы»

Один относительно хорошо документированный случай касается нескольких садов в Сельчуке, древнем Аясолуке, которые были поначалу предоставлены людям, которых жители района называли «богатыми переселенцами». Тот факт, что земля была отдана переселенцам, предполагает, что её прежними владельцами были османские греки — их имена не упоминаются в источниках, обнаруженных Эллинор Морак.

В 1926 году государственный инспектор посетил городок и изучил дело. Как он установил, жители района арендовали эти сады в течение долгого времени — возможно, ещё у их прежних греческих владельцев. Эти люди, возможно, не имели документов о собственности, но от возделывания садов зависело их выживание. Временная передача земли переселенцам грозила тем самым лишить их средств к существованию.

Инспектор предложил изъять сады у переселенцев и продать их местным жителям. Его обоснование имело две составляющие: с одной стороны, земля вернулась бы к людям, которые использовали её для жизни; с другой — её продажа была бы выгоднее для государства, чем передача переселенцам, имевшим на неё право в качестве компенсации. И в этом случае мы не знаем, каким было окончательное решение. Однако, поскольку переселенцы получили лишь временные права, администрация могла легко отозвать передачу.

Пример садов раскрывает череду конфликтов вокруг уже совершённого изъятия греческой собственности. С одной стороны были мусульманские переселенцы, потерявшие своё имущество в Греции и ожидавшие компенсации. С другой — местные жители, которые пользовались землёй годами и рисковали потерять свой доход. Но даже категория «местных» не была единой. Среди них были беженцы Балканских войн, прибывшие в регион всего несколько лет назад.

Морак встречала в своих источниках много подобных случаев. Все они показывают, что мусульманские беженцы не были автоматически или исключительно главными выгодоприобретателями от передачи христианского богатства. На имуществе отсутствующих греков и армян сталкивались беженцы, старожилы, захватчики, местные элиты и государственные чиновники — причём сильнейшие обычно имели больше шансов окончательно получить землю.

Почему потомки греков не могут претендовать на имущество

Существовал ли для старых владельцев или их потомков реальный путь к компенсации или возврату имущества? Или их права собственности были окончательно устранены? На этом моменте, подчёркивает Эллинор Морак, необходимо сделать критическое различие: с одной стороны была юридическая позиция греко-православных османских подданных (румов) и с другой — остальных христиан, которые были изгнаны или убиты, — греческих подданных и армян.

Для греко-православных османских подданных, включённых в обмен населением, Морак категорична: дело юридически закрыто. Их имущество было включено в Конвенцию о греко-турецком обмене населением. С Анкарской конвенцией 1930 года их собственность была официально передана турецкому государству. «Это означает, что османские греческие подданные, включённые в обмен, как и их потомки, не могли и не могут претендовать ни на что от турецкого государства», — поясняет она.

Такое решение не отменяет обстоятельства при которых люди изначально потеряли своё имущество. Но оно означает, что последующее межгосударственное соглашение легитимизировало передачу прав и исключило возможность индивидуальных претензий со стороны переселенцев или их потомков.

Для армян — право, оставшееся теоретическим

Случай армянского имущества, по словам Морак, гораздо сложнее. Формально, на основании законов, изданных в 1915 и 1923 годах, владельцы или их потомки имели право получить суммы, образовавшиеся от ликвидации и продажи их имущества. Теоретически это право должно было сохраняться и впредь. Однако законодательное положение, по-видимому, так и не приобрело реального содержания.

«Я не знаю ни одного случая, когда кому-либо удалось бы либо получить эти деньги, либо вернуть своё имущество», — отмечает историк.

В 1963 году Конституционный суд Турции постановил, что ликвидация этого имущества не нарушает турецкую Конституцию 1961 года. Суд утверждал, что с юридической точки зрения передача богатства уже произошла в османский период. Решение позволило даже продолжить изъятие армянского имущества при условии, что его владельцы были депортированы или считались «сбежавшими» в 1915 или 1922 годах. Могли ли владельцы или их наследники хотя бы получить суммы от продажи имущества, в решении суда не рассматривалось.

Так образовался своеобразный юридический тупик: теоретическое право на деньги не было прямо отменено, но, по словам Эллинор Морак, нет известного случая, когда его удалось бы эффективно осуществить.

Дело, которое могло бы создать прецедент

В этом контексте особое значение приобретает дело Армянского Католикосата Киликии — одной из двух высших церковных кафедр Армянской Апостольской Церкви. Католикосат покинул Турцию в 1921 году и после череды перемещений обосновался в 1930 году в Ливане. В 2015 году он обратился в Конституционный суд Турции с требованием вернуть ему историческую резиденцию и обширное имущество, которым он располагал в Козане, историческом Сисе.

Конституционный суд передал дело в нижестоящую инстанцию. Затем Католикосат обратился в Европейский суд по правам человека, который отклонил жалобу, посчитав, что ранее не были исчерпаны доступные юридические процедуры в Турции. После этого он подал дело в компетентный местный суд Козана, который также отклонил требование.

Как объяснила Эллинор Морак, в апреле 2026 года дело дошло до Государственного совета Турции (Danıştay), высшего административного суда страны, при этом решение к тому моменту не было вынесено. Значение этого дела выходит далеко за пределы конкретной церковной собственности. Решение в пользу Католикосата могло бы потенциально создать судебный прецедент для другого армянского имущества, конфискованного с 1915 года и позднее. Впрочем, сама она сохраняет минимальные ожидания относительно такого развития. «Я была бы очень удивлена, если бы Государственный совет или Конституционный суд приняли решение в пользу возврата имущества», — говорит она.

«Приданое» нового государства

Из сказанного возникает вопрос: в какой степени передача греческого и армянского имущества способствовала экономике и строительству ранней Турецкой Республики? Полная оценка потребовала бы гораздо большего объёма исследований. Однако для Эллинор Морак общие контуры ясны и уже известны.

«Да, имущество, конфискованное и присвоенное с 1915 по 1922 год, сыграло важную роль в послевоенный период и в “отурчивании” экономики», — отвечает она.

В своей книге The Dowry of the State? («Приданое государства?») Морак утверждает, что споры вокруг распределения этого имущества имели не только экономическое или материальное значение. Конфликты о том, кто имеет право на дом, поле или предприятие, противостояния между беженцами и старожилами, а также вмешательство государства в распределение способствовали и на уровне политического дискурса строительству нации в Турции.

Следовательно, имущество перемещённых христианских народов было не только экономическим капиталом, но и инструментом, через который формировались новые отношения между государством и его гражданами. Название её книги показательно: государство распределяло «приданое», одновременно создавая узы зависимости, переговоров и политической лояльности с теми, кто надеялся извлечь из него выгоду.

Сколько богатств сменило владельца

Общую экономическую стоимость переданного имущества подсчитать чрезвычайно трудно. Чтобы получить надёжные цифры, исследователям пришлось бы проследить путь конкретных имуществ с 1915 года до сегодняшнего дня: кто был первоначальным владельцем, когда он ушёл, кто занял недвижимость, была ли она продана или передана, какова была цена и к кому она в конечном итоге попала. Такого рода детальное исследование было проведено в очень ограниченной степени.

Морак упоминает как заметное исключение книгу Умита Курта об армянах Айнтаба. Однако отсутствие совокупной цифры не отменяет значения передачи. Имущество включало землю, дома, магазины, предприятия, фабрики, посевы, товары и движимое имущество. Помимо их номинальной стоимости, они представляли производственные сети и хозяйственную деятельность, создававшуюся поколениями.

Почему экономическое измерение отсутствует в дискуссии

Эта сторона 1922 года остаётся относительно отсутствующей в публичной дискуссии как в Греции, так и в Турции, хотя и по разным причинам. Что касается Греции, Морак связывает молчание с Анкарской конвенцией 1930 года, которая юридически передала Турции права на имущество тех, кто был включён в обмен. Она также считает вероятным наличие более общего нежелания обсуждать экономические аспекты Малоазийской катастрофы. Историческая память сосредоточилась главным образом на потерянных жизнях, на изгнании, на опыте беженцев и на утрате родины, оставляя в стороне вопрос о богатстве, которое "осталось позади" и было передано другим.

В Турции отсутствие этой темы в публичной дискуссии связано прежде всего с нежеланием сталкиваться с насилием того периода. «Люди не хотят говорить о насилии тех лет и не готовы признать прошлое. Это также потребовало бы от многих задать неудобные вопросы о происхождении их семейного богатства», — говорит Морак. Есть и ещё одна причина: многие из предметов и зданий, которые могли бы служить видимыми напоминаниями о передаче богатства, больше не существуют. Дома, мебель и священные предметы были разрушены из-за запустения, насилия или просто потому, что люди, которые их приобрели, не знали, что с ними делать.

Большое количество исторических домов было снесено, особенно с 1950-х годов и позднее, и заменено «современными» многоквартирными домами — процесс, который, как она отмечает, продолжается до сих пор. Однако большую часть стоимости составляла не мебель или здания, а земля. И последнее замечание Эллинор Морак, возможно, резюмирует всё невидимое экономическое измерение Катастрофы: «Без сомнения, саму значительную ценность, украденную в то время, составляла земля. А земля не выглядит ни греческой, ни армянской, ни турецкой. Она просто есть — и поэтому её склонны упускать из виду».