Гуту Гупату

Его дразнили рыночные забияки, над ним насмехались девчонки по соседству, его боялись малыши и младенцы. В народе его звали попросту «Тапи́» или «Манолис-Тапи́¹».

— Тапи́! Вон, Тапи́ идёт...

Услышав это имя, страх и ужас приковывали невинных младенцев к месту. Молодёжь села, завсегдатаи лавок и кофеен, никогда не уставали его дразнить.

— Ты просто осьминог, бедный Манолис! Ты осьминог.

А он, с языком, приросшим к нёбу до самых корней зубов, отвечал:

— Дя, я Тапи́!.. И ти Тапи́. (Да, я осьминог. Ты — осьминог.)

Друзей у него было так мало, а врагов — так бесчисленно, в таком малолюдном месте! Порою какой-нибудь сердобольный или деликатный человек заступался за него перед нападками уличных мальчишек. Такому человеку он становился пожизненным рабом и исполнял для него услуги с великой охотой, с трудом принимая угощение или подачку. Ко всем прочим он не питал ни дружбы, ни расположения.

Одна лишь мать была у него на свете. Она жалела его, любила страстно, и он обожал её. Сестры у него не было. Один брат пропал много лет назад в Америке, и о нём не было вестей. Другой, бесполезный лодырь, единственным ремеслом имел то, что каждый год отправлялся на большую равнину, туда, где было много гумён, и сидел на гармане². Гарман же представляла собой тяжёлую доску, которую волочили лошади или волы по току, а он сидел на этой доске, живым грузом, чтобы обмолот был более совершенным. Там он и умер. Третий брат плавал матросом по чужим краям. Другой привязанности у Манолиса на свете не было, кроме матери. Та была уже старухой, а он уже давно вырос.

Те немногие друзья, которые сочувствовали ему на базаре, не раз слышали, как он снова и снова угрожал и говорил своим детским языком:

— Када Сталуха пом..ет, я блошусь тапися в Бульци! (Когда Старуха помрёт, я брошусь топиться в Бурци.)

Он считал себя никчёмным. Помимо языка, только половина его тела была здорова. Правая нога волочилась за левой, и свободно не двигалась. Правая рука, хоть и грубая, несоразмерная и почти парализованная на вид, обладала чудовищной силой. Она походила на рычаг или на зубья бычьего клыка. Чтобы схватить что-то, обычно руку или плечо какого-нибудь докучливого мальчишки, требовалось усилие - нужно было помочь ей другой рукой, то есть коснуться кулака правой и направить его. Но уж если она однажды сжимала предмет, эта чудовищная рука не отпускала его больше, даже если бы и хотела. Горе тогда руке, лопатке, горе голове наглеца!

Он был хром, криворук и косноязычен. Он был Манолис-Тапи́.

Во всём селе было четыре или пять человек, хорошо понимавших его язык. Он сам называл их Гомеос, Пагиотас и Папагас. Настоящие их имена были Ламьеос, Михалиос и Папаяннис. Но как из Михалиоса получилось Пагиотас? Непонятно. Редко он прибавлял слог или менял ударение. Его звукопроизношение было пространным, в нём изобиловали гортанные, а также твёрдые и глухие согласные.

Яти он называл и кошку, и «почему», и бумагу (на греческом эти слова звучат похоже – прим. пер.)

Но однажды он вдруг произнёс фразу, в которой было это слово, однако смысл не выходил ни как «кошка», ни как «почему», ни как «бумага». Фраза была:

«Кода дёт Гуту, Гупату, мам яти». (Когда же придёт Христово, Васильево, чтобы поесть...)³

Сначала трое знатоков его языка решили, что он насмешливо называет «кошатиной» мясо, которое продавали местные мясники. Трое упомянутых, и особенно Пагиотас, были сильны в этом языке и сами на нём говорили. Но когда они обратились к высшим познаниям господина Йоргиса Лавкиотиса, хозяина большого кафе, который был и официальным покровителем Тапи́, и как бы почётным профессором его особого языка, хотя сам на нём не говорил, тот заявил, что такая горькая ирония не подобала бы чувствам бедного Манолиса, а что, возможно, он попросту называл «яти» и козлёнка, и ягнёнка. Как бы то ни было, дело осталось неясным до сего часа.

Он и вправду с нетерпением ждал «когда же придёт Христово, Васильево» и, едва наступал Сорокадневный пост, позади двери кафе господина Йоргиса он собственноручно, кусочком мела, отмечал столько йот⁴, сколько дней в Великом посту, и каждое утро, прежде чем Йоргис давал ему сигарету покурить или чашку кофе выпить, он спешил стереть одну йоту и с радостью видел, как они убывают. Однако рыночные остряки тайком приходили и приписывали столько же новых йот, сколько он стирал, и так казалось, что посту никогда не будет конца.

Святой Никола уже поседел бородой несколько дней назад, и настал черёд Святого Спиридона убелить свою⁵. Оставалось уже не более двенадцати дней до Рождества.

— У нас ещё время, осьминог! — кричал ему Николас Балалас. — Надо ещё двадцать два дня.

— Да, Тапи́! — лепетал Манолис. — тежав ясих твой. (Язык свой придержи.)

— Тебя дразнят, Манье, — утешал его Йоргис, — осталось всего двенадцать дней.

И сердце Манолиса вставало на место. Он взял на себя одно обязательство на праздники. Ему предстояло сопровождать нескольких детей из Нижнего квартала, тех, что были детьми или племянниками его друзей и покровителей, в то время, когда они с вечера кануна Рождества, а также Святого Василия и Крещения, поднимутся наверх, по двое и по трое, чтобы петь радостные песни в домах и лавках Верхнего прихода. Потому что сами они никогда не отважились бы подняться туда одни.

Все дети села были разделены на два больших вооружённых лагеря. Враждебные действия начинались с осени, длились всю зиму, продолжались весной и не прекращались летом — разве что, когда все переносились на вольные поля, где незрело краснели и дразняще скалили зубы яблоки, вишни, груши, а потом и виноград. Официальное сражение камнями происходило в Вербное воскресенье, но и повседневная каменная война между двумя армиями никогда не утихала.

В Верхнем приходе, там, над Скалой, властвовал грозный Цилотатос. Он был высок, как сама Скала, на которой стоял его трон, курчав, нечёсан, без шапки, бос и отвратителен. Он был признанным вождём забияк Верхнего прихода и всего села. Его ножищи были толсты, смуглы и широки, словно две мачты. Он носил пёструю фуфайку, служившую ему и рубашкой, и верхней одеждой, и короткие штаны — и зимой, и летом. Ни одному мальчишке, парню или старику не было хода мимо Скалы, ни одной старухе или девушке — к роднику с кувшином. Ему было лет семнадцать, и он уже был грозой. Он облагал данью старух, хозяек, бедных вдов. Если Гаруфалья, пекарша, не давала ему доли от выпечки, он не давал ей печь хлеб. Он поджигал хворост и сжигал его во дворе пекарни, и звал других детей прыгать через огонь с разбега, словно уже настал Иванов день во время летнего солнцестояния⁶. У одной соседки он требовал принести ему сырный пирог, плавающий в масле, чтобы съесть, у другой — оливковый пирог с большим количеством масла, или какую-нибудь «старуху» (большую яичницу, размером со сковороду), у третьей — тилихто (вид тыквенного пирога) или боботу⁷ с большим количеством меда.

Он слышал старые байки о чудищах, что таились у родника, откуда село брало воду. Если бы он дожил до двадцати лет, он планировал обложить жителей ежегодной данью — по крайней мере, одной девушкой. И Султан, как он слышал, женится раз в год.

К несчастью, он прожил очень недолго, не успел достичь зрелости. И был последним в своём роду. Когда он был ребёнком, на ветряной мельнице, где он вырос, умерли двое его братишек. Потом умерла старуха-мать, затем старик. Ему казалось, что на них упала мельница и раздавила их, и она действительно упала, когда старик уже не мог молоть на ней. От мельницы до Мнеморий - сельского кладбища, было рукой подать.

Родители его, подумал он, были добрыми христианами и не налагали на людей тяжкой повинности — тащить их далеко, чтобы похоронить. Впрочем, как он говорил, сам довольно покормил покойников, и пора уже начать сосать кровь из живых. А раз упавшая мельница больше не годилась для жилья, он перебрался на другой конец высокого квартала, над скалами. Там он и поставил свой трон.

Он был признанным владыкой всех забияк и грозным врагом всех школьников. Все дети «делали ему скиму⁸». Это был Митрос — Митрос Цилотатос, или «Цилотатос-Доктор». Откуда и почему его так прозвали? Неведомо. Возможно, это было детское осмысление слов «высочайший» или «превосходительнейший». Не знаю.

Местный бургомистр, «исполнявший также полицейские обязанности», однажды проходил мимо Скалы, неподалёку от родника, где у Цилотатоса была его главная штаб-квартира. Бедные соседи горько жаловались ему на эту напасть. Бургомистр пожал плечами, улыбнулся, обратил мягкие увещевания к Митросу и всей его дюжинной шайке (у Цилотатоса была ровно дюжина, столько же советников, сколько и у бургомистра) и изрёк:

— Оставьте детей играть, ей-богу, это не вредит. Лишь бы не перебарщивали.

Пятеро или шестеро школьников из тех, кого неуклонно преследовал Цилотатос, поднялись в сопровождении Манолиса-Тапи́ в верхний квартал вечером в канун Святого Василия в том году.

Манолис-Тапи́, «как сердце ему подсказывало, единожды». (Такая синтаксическая конструкция, с позволения всех грамматиков, кажется нам подходящей для этого человека.) Манолис-Тапи́ — куда шли его ноги, туда же стремились руки, и тело его тоже. Однако мышцы его были сильны, и кулак той парализованной руки сжимался, как тиски.

Они поднимались, и их обуревал страх. Это был не первый раз. В предыдущие годы Митрос Цилотатос со своей армией, хоть и был ещё мал, разорил бедного Тапи́ вместе с его подопечными. На сей раз двое или трое из шайки Митроса, стоявшие в дозоре, издалека, при свете луны, заметили идущих. Прошло около двух часов после заката.

— Манолис-Осьминог идёт, — донесли они весть до Митроса Цилотатоса. — Несёт нам добычу.

— Их много? — спросил другой забияка, стоявший рядом с Митросом.

— Пять, шесть, семь, восемь... Десяток, — сказал дозорный. — До дюжины.

— Молчи ты! — прикрикнул Митрос на спрашивающего. — Не твоё дело. Где они?

— Близко. Подходят.

— По местам! — скомандовал Цилотатос. — Наберите побольше камней. Чтобы без моего приказа никто не кидал!

Когда процессия приблизилась, армия горела нетерпением наброситься на неё. Но Митрос приказал всем оставаться в укрытии, «на своих постах».

— Мы будем держаться поблизости, — объяснил Митрос соседу. — Сначала пусть заработают, а потом.

— А! — отозвался тот.

«Заработают» означало у Митроса, что они получат деньги, попев в домах. А потом он накинется на них, отберёт деньги и добавит взбучки. Собранные «камни» должны были пойти в ход только в том случае, если бы те бросились в бегство.

Дети из Нижнего прихода, разделившись на две группы, вошли в две лавки и запели Святого Василия. Манолис-Тапи́ стоял у косяка двери одной из них. Потом они зашли в другие лавки, затем поднялись в знакомые дома. Манолис всё время стоял на страже у наружной двери.

Шайка Цилотатоса, оставаясь невидимой, следовала за ними сзади, прячась в переулках и за углами домов.

Через час процессия Манолиса снова спустилась на главную улицу. Слышен был звон монет в карманах детей. Тапи́ озирался по сторонам. Несколько раз они слышали шёпот. Он плохо знал эти места. Он подозревал неладное и хотел проверить, убедиться. Он не хотел оставлять детей одних.

— Что-то Цилотатос не показывается? — сказал в этот момент один из детей.

— Что ж он про нас забыл?

— Вот он, Цилотатос! — внезапно раздался страшный крик. — Цилотатос-Доктор!

Это был сам Цилотатос, внезапно выскочивший из-за руин, а за ним бежала вся его шайка.

— Цилотатос-Доктор! — хором повторили его сообщники. — Все делайте скиму! Цилотатос-Доктор!

— Хватайте добычу! — крикнул Цилотатос. — Осьминога я уделаю сам!

В мгновение ока лицом к лицу оказались Цилотатос и Тапи́.

Битва началась. Тут же бедный Тапи́ получил две, три, четыре оплеухи от руки самого грозного Цилотатоса.

Не было ни малейшей вероятности, ни малейшей надежды, что он выстоит.

Один из детей, который был ближе всех к Тапи́, выскользнул из рук одного забияки и тихо подошёл к Тапи́.

Этот ребёнок хорошо понимал язык Манолиса. Предусмотрительный Тапи́ сказал ему на своём языке и жестами:

— Ка-а... диш... што Цилота́тос... вот... бё-ёт... меня... По-о-ойди... и ло-о-зи... эту... (левую) рýку... мне в за-стье... дрýгой... (прáвой) рýки. (То есть: как увидишь, что Цилотатос вот-вот убьёт меня, подойди и вложи эту руку (левую) мне в запястье другой руки (правой).)

В критический момент этот ребёнок вспомнил наставление, подошёл к Тапи́ и попытался выполнить указание. У него получилось.

— Что ты ему сделал? «Колдовство?» — спросили остальные.

Через мгновение шея Цилотатоса оказалась в страшной хватке сжатого кулака с когтистыми ногтями исполинской руки Тапи́. Цилотатос издал сдавленный крик. Он бился, хрипел, корчился. Ещё немного, и Тапи́ задушил бы его — и не стало бы Цилотатоса.

— Соба..мяс! — только и крикнул Тапи́. (Собака мясника!)

Дети из шайки опустили руки и оставили «добычу». Они не успели обыскать карманы.

Процессия из Нижнего прихода воспряла духом.

— Браво, Манолис! Браво!

Ещё немного — и обороняющиеся перешли бы в наступление. Цилотатос задыхался, хрипел, испускал дух. Его глаза вылезли из орбит. Отблески света из лавок делали их страшными в ночи. Луна сияла высоко вверху. Тишина, ужас и агония.

Один из детей из шайки питал искреннюю привязанность к Цилотатосу. Он любил его как побратима. Этот ребёнок слышал, как рассказывали, что Тапи́, когда однажды узнал, что его мать внезапно заболела, бросился бежать вне себя от страха и отчаяния. Вдруг он вспомнил это. Ребёнок, повинуясь порыву, закричал:

— Твоя мать умирает, Манолис! Манолис, беги, твоя мать умирает!

Чтобы спастись от зубов Сциллы в древности, нужно было призвать мать чудовища. «Скажи Кратиеде, матери Скиллы, что породила она гибель для смертных⁹».

В наши дни те, кто взывает к святому Фанурию, обязаны говорить: «Боже, прости мать святого Фанурия! Боже, прости её!» Это совпадение свидетельствует лишь о том, сколь общепризнана любовь к матери — и у святых, и у чудовищ.

Тапи́ испугался, изумился, побледнел. На миг он поверил ложной вести, он пал жертвой ребяческой хитрости. Он разжал руку, сжимавшую шею. Цилотатос дёшево отделался в тот вечер.

Дети из шайки начали разбегаться. Тем временем двое соседей-лавочников узнали о происходящем. Они вышли с криками и упрёками: «Что здесь? Что здесь творится?»

Цилотатос, оглушённый, упал в угол, чтобы перевести дух. А остальные дети, кроме того преданного, который придумал и осуществил уловку, обратились в бегство.

Манолис со своей процессией спустился в свой приход. Все дети были горды и рады. В этом году они вышли победителями из схватки. Манолис же был смущён тем, что поверил лживому ребёнку.

— Ничего страшного, — утешил его Вангелис, тот, кто знал его язык и провёл эксперимент с соединением рук. — Лучше, что он тебя обманул, чем если бы сказал правду, и ты опять, как в прошлый раз, — помнишь? — когда твоя мать чуть не умерла, кричал: «П..óпала... бёдяя... Со-сем... п..óпала» (Пропала, бедная! Совсем пропала! Горемычная!)

(1899)