Предлагаем к прочтению рассказ Александроса Пападиамантиса ΓΙὰ ΤὴΝ ΠΕΡΗΦΆΝΙΑ/О ГОРДОСТИ. Рассказ написан в 1899 году. В переводе на русский язык публикуется впервые.
О, не в первый раз бедный Никос, сын вдовы, ночевал под открытым небом в притворе церкви Святого Николая. Он находил там убежище под покровом своего заступника, великого чудотворца. Два или три раза отец Димитрий заставал его, когда приходил петь утреню за два часа до рассвета, — спящим на пороге западной двери храма, под притвором. Приходилось либо разбудить его, либо перешагнуть через него. Отец Димитрий предпочитал первое и немало потрудился.
— Эй, дитя моё, что это за безобразие? Разве у тебя нет дома, чтобы поспать? Столько пьёшь! Совесть потерял!
— Что ты говоришь, поп? — сказал Никос, протирая глаза. — Я? Домой? Мне идти?
— Да, домой, — повторил поп. — Бросаешь старую мать одну, она ждёт тебя всю ночь… А ей, старой женщине, в кромешной тьме бегать, искать тебя! Это грех перед Богом.
— Грех перед Богом… Грех перед людьми, поп.
— Грех, конечно, и позор перед людьми.
— Свет — шар, он вертится… Сильно вертится, всё вертится…
— У тебя голова кружится; тебе небо кажется волчком… Вставай! Иди умойся и приходи перекрестись.
Никос поднялся, перекрестился, не умывшись, и пошёл выпить рюмку в кофению Янниса Куфантониса, которая уже открылась.
Там я иногда встречал его. Он настаивал, чтобы я выпил две рюмки и кофе за его счёт. И днём, когда встречал меня, принуждал выпить кофе.
— Выпей-ка, кузен, кофе; ведь ты, снисходительный, не гордый, простой в общении, братец.
Когда он встречал меня вечером, требовал, чтобы я выпил с ним три стакана вина. В те дни прибыл из Салоников на брачере (это тип небольшого двухмачтового парусного судна — прим. пер.) его тёзка Николакис Пайнетос и составил ему добрую компанию. Обычный вечерний маршрут начинался с лавки Сарафианоса, потом шли к Панасу, затем к Цаниаку, потом к Карафаносу, затем к Ламиэосу, пока они не закрывались. Но оставались открытыми ещё несколько кофений. Тогда поднимались к Мицелосу, затем приходили к Салоникийцу, потом спускались к Ларисийцу, наконец — к Филарету, где обычно играли скрипки и лагуты (струнный народный инструмент, род лютни — прим. пер.). В конце концов они пытались уговорить Георгия Лавкиотиса встать и открыть лавку далеко за полночь, и часто им это удавалось. Затем делали два-три круга и наконец понимали, что пора разойтись.
Теперь вопрос был в том, кто проводит кого до дома. Никос шатался, его тёзка был непоколебим. Его никогда не брало ни вино, ни море. Он не спал в брацере, а шёл спать в отчий дом. Никос же спал обычно в своей лодке. Мать видела его дома очень редко.
В то время набережная ещё не была построена, и внизу у моря был песок. «Ещё не испортили Божье творение», — по выражению старого лодочника. Никос иногда был в силах втащить швартовый трос лодки, иногда нет. Иногда мог войти в воду, чтобы забраться в лодку и уснуть, иногда нет. Не раз случалось ему спать на берегу — половина в воде, половина на песке. То ногами к морю, то головой, омываемой волной. Иногда по икры в воде, иногда вверх ногами, с висками, охлаждаемыми морской пеной. О, свежее, солёное и терпкое наслаждение!
И там его слышали соседи — немногочисленные чужие рыбаки, спавшие в лодках, — как он шептал, бормотал, напевая во сне тихим, глубоким голосом:
Посплю одну ночь среди тростников.
Он ночевал не среди тростников, а среди волн прибоя. Рядом с ним не было матери, чтобы тревожно слушать его дыхание, храп и бред, не было невесты, жены, возлюбленной, чтобы заботиться о нём, а заодно и укорять, и упрекать за его порок. И если бы он решился «из гордости» — своей или её, или ради неё одной, — кто знает? — переночевать где угодно, теперь было уже слишком поздно. Он бы уже не вкушал наслаждений, но и не был бы среди мук мира.
Он был, возможно, не лишён чувствительности. Но женщины обладали не только «гордостью» — а была ли она у него? — но были обременены «фантазией», худшим видом гордости. Они были отягощены предрассудками и легкомыслием — если позволительно так выразиться.
Он любил, разочаровался, был обманут. Она — или, скорее, её мать — не захотела его. Девушка вышла замуж за другого.
Теперь несчастный, сын вдовы, спал тяжёлым сном у берега «моря цвета вина» (гомеровский эпитет из «Илиады» — прим. пер.). Его утопила не его мачеха — море. Он тонул ежедневно на дне стакана.
Сначала он тяжело заболел после удара, после первого потрясения. Так глубоко пал и так ослабел от сильной лихорадки с третьего дня, что говорил себе в жару и бреду, с остатком рассудка:
«Ах! Боже мой, разве не жаль — пройти полпути и повернуть назад? Чтобы потом снова взяться за дело, вновь начать».
Он подразумевал, что лучше было бы умереть, раз уже заболел. Бог не благоволил принять его. И он оправился. И тогда нашёл убежище в бутылке. Ибо тело исцелилось, а мысль превратилась в неизлечимую болезнь.
В те дни его встретил старый лодочник — тот самый, что жалел о Божьем творении, — и говорит ему:
— Ах! Саддукеи, это они распяли Христа. Берегись, Никос, племянник мой, не пей из чаши Блудницы, ибо погибнешь! (Библейская отсылка к Вавилонской блуднице из Откровения Иоанна Богослова, символизирующая грех, соблазны и духовное падение — прим. пер.)
Никос ничего не понял. Но старый лодочник, согбенный так, что был на пядь от земли, скрюченный от вечного нагибания — потому как всю жизнь с багром и острогой гонялся за осьминогами, — возможно, хотел намекнуть, что Никосу следует остерегаться ростовщиков, которые захотят воспользоваться им и его лодкой, поглотить, словно саранча, его небольшие отцовские поля, и ещё, что он должен держаться подальше — либо от вина, либо от женских чар, — чтобы не стать для первых лёгкой добычей.
В ту ночь — последнюю, когда Никос встретился со своим тёзкой, — он шёл и упал на краю залива, прямо на песок. Он не смог забраться в свою лодку. Его ноги омывала волна. Ещё немного — и он целиком оказался бы в воде. Он уснул, погрузился в забытьё, и всё же оставался словно бы в полудрёме.
В тяжёлом сне, в неполном бодрствовании небо кружилось, земля плясала, звёзды скакали. Там, напротив, на берегу, замыкающем гавань, был высокий мыс, похожий на нос. Серповидная, сверкающая луна взошла над ним. Ему казалось, что это секатор, готовый отрезать этот нос. И разве не был уже созревшим плодом весь край, вся эта земля, чтобы быть сжатой тем серпом? Звёзды показались ему прыгающими, будто все упали в море. Они мерцали, фосфоресцировали, плясали на волне. Море казалось ему иссохшим, и всё дно стало сушей. Его лодка вдруг выросла, поднялась, взлетела и исчезла из глаз. Голову он ощущал теперь не иначе как медный таз. В сознании у него неотступно стоял этот таз, куда кабатчик постоянно окунал стаканы — будто для того, чтобы помыть их, — предварительно слив остатки в небольшую шестисотграммовую бутыль. И таз так прочно впечатался в его мозг, что под конец он и вправду поверил: его голова — это и есть тот самый таз из кабака.
В памяти у него был стол из кабака, чёрный, залитый вином, и так этот стол придавил ему грудь, что под конец он поверил, будто его грудь — это тот самый кабацкий стол. Он помнил ещё четыре деревянные ножки стола, и пересчитывал их, и находил их очень некрасивыми деревянными ногами. Его собственные ноги словно одеревенели, и ему казалось, что это и есть те самые четыре ножки стола — хоть их и было всего две. Потом он подумал, что, может, две из них слиплись с двумя другими, и оттого их стало двое. Наконец он ощутил и свои руки — тяжёлые, словно деревянные (до той поры он их будто и не замечал), — и думал, что они вот-вот расколются надвое, и тогда у него снова окажется по две руки и две ноги.
Вскоре Никос почувствовал тёплое прикосновение ко лбу и услышал голос, подобный лёгкому морскому бризу, шепчущий ему в уши:
— Ах! Дитятко моё, как же ты так, дитя моё?… Никос! Никос! Это я, слышишь?
Юноша открыл глаза и смутно увидел чёрную фигуру, едва различимую во тьме, склонившуюся над ним.
— Ты утонешь, дитя моё. Неужели не можешь прийти домой и лечь спать? Как же ты так!… И отделился от людей… А у меня лица нет… И ты оставил меня в обиде, опозоренной, будто я совершила какую-то глупость. Навели на тебя порчу… Чтоб им ответить в Судный день!… Я тебе мать или нет? Что я выкормила? Что я убаюкала? Что я пестовала?
Никос приподнялся на одном локте.
— Разве ты не мог забраться в лодку и уснуть? А ты просто так упал тут, на берегу, на песке… Разве так я тебя убаюкивала? Или я растила тебя неженкой и баловнем, на мягком да на пуху?…
Юноша смочил лицо солёной водой и сел на песке. Он испытывал глубокое волнение, но не хотел себя выдавать.
— Иди… Ступай домой, старуха… Нет у нас ничего общего… Ни взять, ни дать… Не знаю я, что ты выкормила, что убаюкала, что качала… Ты сама знаешь, старуха Урания.
Вдова, женщина в чёрном, лет шестидесяти, с красивым благородным лицом, насколько оно различалось в бледном отблеске звёзд и в сизом сумраке рассвета, качала головой и слегка била себя в грудь.
— Встань, дитя моё, пойдём домой… Я согрею тебе чего-нибудь горячего выпить, ведь ты замёрз… Отдохни немного в постели… И не делай так больше… Перебори искушение… Я закажу сорокоуст, чтобы разрушить чары… Зачем ты меня терзаешь?… Ах! Это великая скорбь.
Никос громко кашлянул и затем прошептал хриплым, сбивчивым голосом:
— Скорбь, говоришь?… Великая печаль, тоска, мука.
Затем он принуждённо рассмеялся.
— Вставай, старуха, иди домой… Не становись посмешищем теперь, на старости лет, старуха Урания?… Соберись, иди к себе домой, старуха, чтоб к тебе какая-нибудь напасть не прицепилась на склоне лет… А то скажут, что ты, мол, вышла на дурную дорогу.
Вдова рассмеялась невольно. Сын как будто пытался обратить всё в шутку. До чего переменчиво было его состояние — истинный Протей, вот во что превратилась его тяжесть.
Никос колебался. В эту минуту рядом послышался старческий голос:
— А, вот ты где, Никос, племянник… Опять за своё? Разве я тебе не говорил — берегись саддукеев и чаши Блудницы?
Никос опять засмеялся.
— Молчи, старый Яннис! Ты нас замучил. Где ты там?
Старый лодочник приблизился.
— А! Кто ещё здесь?
Женщина вздохнула.
— Это ты, старуха Урания? Я узнал тебя по вздоху. Ах, саддукеи нас отовсюду окружили. Ты не читал, Никос, книгу премудрого Сираха, чтобы узнать, о чём там говорится?
— Я говорю, Куфантонис открылся, пойдём выпьем шалфейного чаю, старый Яннис?
— Ну, так, значит, здесь на песке уснул, племянник Никос? Я же говорю тебе — саддукеи хотят испортить Божье творение… Хорошо, что ты нашёл мелкое место и упал… А то бы сейчас плыл по шею в воде…
Старый рыбак сказал это, потому что был глуховат и не расслышал вопроса Никоса, который говорил глухим, хриплым шёпотом. При этом его глухота не помешала ему услышать стон вдовы.
Никос поднялся и направился к соседней площади, где заметил свет. Кафе Куфандониса уже открылось.
— Ты не пойдёшь домой?! — крикнула мать.
— У нас сегодня рейс, старуха. Только сейчас вспомнил! Будь здорова, счастливо оставаться.
— Ах! — воскликнула старуха, — он «пропащий»… Опять пойдёт пить, и всё начнётся заново. Что мне делать? Что станется со мной, несчастной? Берегись пьянства, ведь у тебя рейс! — крикнула она, сжимая руки и ударяя себя по коленям.
— Пусть будет так! — ответил он, удаляясь.
Затем она обернулась к старому рыбаку:
— Удержи его, Янни, мой дорогой… Пусть уйдёт с миром.
Яннис ответил, не расслышав:
— Чаша Блудницы… Саддукеи… Не читает книгу премудрого Сираха.
В то утро Никос выпил только шалфейный чай. Он уходил в рейс.
Но когда он вернётся из рейса, на будущие наставления матери он опять ответит:
— Ни взять, ни дать. Берегись, старуха Урания, не выходи теперь, на старости лет, на дурную дорогу!
(1899)
