ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС –  ΓΙΆ ΤΆ ΟΝΌΜΑΤΑ

Из всех хозяек, которые праздновали именины своих мужей 7 января, в день святого Иоанна Крестителя, никто не проявлял такой чистоплотности, щепетильности и причудливости, как госпожа Диамантиризена, супруга капитана Янниса Дзафериса. Капитан Яннис, сменив две-три братсеры, один голе́ти, один «ловер» и две ску́ны* — суда, каждое из которых не продержалось у него в руках больше двух лет, — как только находил хорошего покупателя, сбывал их одно за другим. В конце концов, подведя итог всем этим продажам, обнаружил, что увеличил свой первоначальный капитал на восемь-десять тысяч драхм. А начинал он, когда закладывал свою первую братсеру, не более чем с трёх тысяч драхм.

И вот, ещё не старый, сорока пяти лет, поскольку немного пострадал слегка застудив голени, он охладел к морю, открыл хорошую лавку прямо напротив Колонны, в верхней части приморского рынка. Как раз там, где в старые времена другие купеческие капитаны привязывали свои судёнышки, с ноября по март, на крепкие паланги и двойные якоря. После они могли перезимовать на родине, насладиться теплом домашнего очага и не пропустить, рядом с морскими ежами, устрицами и варёными с укропом лангустами, жареных в уксусе осьминогов, сырные пирожки, «тилихты», «калоподии» и «гриес»*, то есть большие блины, и множество других «лакомств для утробы», которые добрые хозяйки так искусно готовили для своих мужей и сыновей, измученных морем и жаждущих отрады у семейного очага. Своё собственное судёнышко — Яннис Дзаферис, как его все звали, благополучно вытащил на берег, к площади у церкви, чтобы оно глядело на плавучие корабли прежних его товарищей-моряков.

Домашний уют и безмятежность бывшего моряка были почти совершенны. Его жена, имела немного детей. Родила одного сына, ещё одного мертворождённого, одну дочь, умершую во младенчестве, и больше никого. Её дитя, Костaс, уже выросший и достигший отрочества, был единственным украшением матери и единственной опорой отца. Одна лишь жалоба была у капитана Янниса. Госпожа Диамантиризена, хоть и была превосходной хозяйкой, но, как мы уже говорили, до крайности щепетильна в том, что касалось чистоты в её доме.

Небольшое строение на северо-восточной окраине городка, граничившее с садами, благоухавшее деревней и весной, состояло из верхнего жилья с нижним этажом и мезонина, куда поднимались по лестнице из семи ступеней. Мы говорим «поднимались» просто по привычке, потому что, кроме того, весьма сомнительно, чтобы кто-нибудь вообще «поднимался» в это святилище. Госпожа Диамантиризена, почти ежедневно, так белила известью, мыла губкой и обихаживала верхнюю горницу, где стояли иконы с лампадкой, несколько сундуков, комод, канапе и прочее, что она буквально сверкала белизной и чистотой. Ни под каким предлогом она не позволила бы мужу, сыну, матери, сестре, свекрови или золовке ступить туда. Она одна поднималась, обычно раз в день, в час, когда раздавался колокол к вечерне, чтобы зажечь лампаду, перекреститься и окурить ладаном. Для этого у неё были белейшие домашние туфли, которые она надевала только там, наверху. Она поднималась в своих обычных ботинках до верхней ступеньки, оставляла их там и надевала особые туфли или «кундуре́с». У неё было также два-три чистейших «патомата», или циновки, постланных на расстоянии полутора шагов друг от друга, подобно тому, как на реках и бродах кладут камни поперёк течения, чтобы ступать. Она наступала на них и с благоговением приближалась к иконостасу, чтобы исполнить свой долг перед домашними святыми.

Капитан Яннис, рассказывал об этом, по виду жалуясь, а возможно, на самом деле довольный, своим ближайшим друзьям.

— Слышь, братец!.. Вбила себе в голову положить всю свою севду* на дом, на приданое, на верхний этаж! И подавай ей, чтобы он блестел, сиял, сверкал!.. Не жалеет себя, стерва, белит три раза в неделю, пять раз в неделю моет полы!.. Замучила меня известкой, не успеваю губки ей покупать… Каждую субботу приходит Стергис Каминис и выпрашивает денежки… Слышите вы!.. Ныряльщики — калимнийцы, эгинеты, трикериоты — нет у них покупателя больше меня… Пронюхали теперь дорогу и прямо ко мне в дом. «Хорошие губки! Хорошие губки!» Чтоб ей Богом воздалось, стерве! замотала меня совсем…

Но и нижний этаж — обычное жильё семьи — не уступал в чистоте и усердии хозяйки. Очаг, стены, потолок — всё сияло. Пол был устлан циновками и ментериями*, которые каждое утро, а часто и вечером, расстилали заново, тщательно выбивали, подметали пол, потом мыли — то целиком, то часть, — и снова ментерии стелили и поправляли с таким старанием, что любо-дорого было смотреть.

Однажды после обеда госпоже Диамантиризене довелось обнаружить — небывалое дело! — клопа, ползущего по циновке – существо, не имевшее права входа в дом. Она сразу заподозрила, что насекомое упало с платья одной бедной соседки, которая незадолго до того приходила просить в долг маслёнку. Она так расстроилась, что, хотя всего час назад пол едва просох после утренней мойки и она только что постелила ментерии, тут же взялась за новую работу. Стала снова всё снимать — циновки, коврики, подушки, ментерии, — выносить во двор, вновь вытряхивать, досконально осматривать пол и, наконец, не найдя второго экземпляра мерзкой твари, решилась снова всё постлать.

В день Собора Иоанна Предтечи, на следующий день после Богоявления, как мы уже говорили, праздновал именины и капитан Яннис Дзаферис, вместе со всеми прочими Яннисами. А их в деревне было немало. Почти в каждом третьем доме был свой Яннис, — и всех их до одного знали и держали список двое верных друзей, Апостолис Калумас и Пётр Гифтарос, оба носильщики с рынка. И в тот день госпожа Диамантиризена принимала у себя всех гостей, чуть ли не всю деревню, — и почти без гримас. В тот день она жертвовала нижним этажом своего дома. Однако у неё была особо устроена служба во дворе, за воротами, для босоногих и рыночных оборванцев, которых она угощала руками матери или сестры, не позволяя им входить в дом.

Однажды, ещё до больших зимних праздников, двое названных верных друзей, Апостолис Калумас и Пётр Гифтарос, по дьявольскому наущению, поссорились между собой. В другие годы они обычно ходили, как говорили, «консёрвой»*, то есть как два плывущих вместе судна, и обходили все дома, где праздновали именины — и святого Николая, и святого Иоанна, и другие праздники с многими именами. Двое неразлучных друзей — один нарядный по-праздничному, другой в единственном своём платье. Первый в стоптанных туфлях на опухших ногах, второй босой — начинали с утра, сразу после обедни, свой обход от одного конца местечка до другого.

Однажды Пётр Гифтарос с некоторой легкостью дерзко сказал, что «возносят печати»* вдвоём. Услышав эту нечестивую пародию, Антонис Марагакис, старшина квартала, родом критянин, заставил их замолчать возгласом:

— «Псо́мата! Псо́мата!»* — то есть «враньё, враньё!». И с тех пор Гифтарос больше не смел повторять это.

Тем не менее они продолжали свой обход по домам. Где их угощали блинами или пончиками, реже — пол-хамали* (маленькое треугольное сладкое пирожное), чаще — лукумом или просто стручками рожков, которыми они наполняли свои пазухи. Почти в каждом доме их потчевали розоли*, мастикой или местной ракией из выжимок.

Апостолис Калумас имел обыкновение ранним утром, в праздничные дни с многими именинами, чтобы не ошибиться и не пропустить ни одного именинника, пока народ ещё был в церкви, а он сам был трезв, обходить все дома Яннисов (или Николакисов, или Йоргисов и т.д.) и отмечать возле входной двери или лестницы на стене маленьким угольком тончайшую чёрную черточку, букву «йоту», видимую только ему. Делал он это, чтобы не забыть кого-нибудь из именинников, когда к полудню он, одурев от множества выпитого, будет уже пьян. Затем, выходя из дома после визита, или даже до входа, он очень искусно мелком забеливал и стирал, насколько возможно, чёрную черту. Однако в этом году Пётр Гифтарос решил избавить его от этой заботы.

Было утро дня святого Николая, и двое друзей, как мы уже говорили, были в ссоре. Пётр знал, что раз он рассорился с Апостолисом, тот станет ходить по гостям один, а сам он, босой и неопрятный, «незавидный», вряд ли осмелится входить в дома, и не получит много угощений и не выпьет даром достаточно вина. Рядом с Апостолисом, который был ему как бы покровителем, и сам он был на хорошем счету. Теперь же, одному, ему было быне очень-то сладко в гостях.

Чтобы отомстить Апостолису, вот что дьявол надоумил его сделать. В то раннее утро праздника, 6 декабря, когда Апостолис, переходя от дома к дому, наносил свой таинственный знак рядом с каждой дверью, Пётр, следуя за ним с осторожностью, прячась по углам и закоулкам, шёл следом, обнаруживал чёрную черту, которую только что начертил Калумас (так как светало уже достаточно), и мелом забеливал чёрную отметку. Но он не удовлетворился этим стиранием. Он решил добавить, где попало, в четырёх-пяти домах, в коих не было именинников-Николакисов, углём знак, который обычно ставил Апостолис. Таким образом он был уверен, что его старый друг, а ныне враг, ошибётся и войдёт в дома Йоргисов или Яннисов, или Константисов, где будет посрамлён… и тогда Пётр, который позаботится быть поблизости, от души посмеётся.

В то утро Апостолис, обойдя всю деревню, добрался до северной окраины, рядом с домом Дзафериса. Прямо рядом со стеной этого двора была калитка дома Николакиса Куниелиса, который должен был праздновать в этот день. Апостолис начертил чёрную «йоту» возле второй этой калитки и удалился.

Через минуту Пётр вышел из-за угла улицы, приблизился, стёр мелом чёрную метку у двери Николакиса Куниелиса, начертил чёрную у калитки Янниса Дзафериса и ушёл.

Ближе к полудню Апостолис, съев много пончиков и блинов по домам и выпив более двадцати рюмок розоли, рома и ракии, то и дело запуская руку за пазуху, доставая стручки рожков и жуя на ходу, добрался до квартала Дзафериса. Он видит маленькую вертикальную черту у его двери и без колебаний входит.

В тот же миг Пётр Гифтарос появляется из-за угла, приближается и останавливается снаружи, у калитки.

— Доброе утро! С праздником! Многая лета! Радуйтесь вашему Николакису! Живите! Чего желаете! С хорошим сыном, дочкой! Радуйтесь! Будьте здоровы! Да здравствует Николакис!

Изнутри двора доносился звонкий голос Апостолиса. И через мгновение ответил женский голос:

— Нет! Нет! Нет! Не топчи мне лестницу! Прочь, Апостолис! Что на тебя нашло? Ты с ума сошёл, Апостолис! С чем это ты поздравляешь, упаси Бог? Какого Николакиса ты мне сулишь?.. Здесь, рядом, празднует Николакис сосед… Пьян ты, видно, бедняга, от угощений, что выпил по домам! С богом, Апостолис!

На этот голос с улицы раздался громкий хохот. И одновременно Пётр Гифтарос ворвался в соседний двор и в дом, где начал рассказывать хозяевам и гостям о приключении Апостолиса, используя этот случай как пропуск для самого себя, босого.

— Доброе утро, с праздником! Радуйтесь Николакису! Слышите, слышите, что случилось там, у двора вашего соседа Янниса! Апостолис, мой товарищ, пьяный, ошибся и вошёл в дом вашего соседа Янниса вместо вашего. Ой-вей! Радуйтесь!… С праздником!… Вот что случилось с Апостолисом, моим другом.

Примечания переводчика:

• Братсера, голети, ловер, скуна, паланга — типы парусных судов и снастей, характерные для греческого судоходства XIX – начала XX в.
• Колонна — район в городе (возможно, речь о портовом городе, например, в Пирее или на островах).
•  «Калоподии», «гриес», «хамали», «ментерии», «патомата», «кундурес», «тилихта» — местные названия блюд, сладостей, домашней утвари и обуви.
• Севда́ — (тур.) любовь, страсть, наваждение.
• Розоли — сладкий ликёр из розовых лепестков.
• «Консёрва» — здесь: совместный обход (от итал. in conserva — в кильватере).
• «Возносят печати» — печать – верхняя особая часть просфоры, на которой изображена рельефная печать с крестом чаще всего с четырёхконечным и буквами «IC XC NIKA» («Иисус Христос — Победитель»), в устах Гифтароса это намёк на церковное песнопение; шутливая пародия.
• «Псомата» — искажённое «psemata» (ложь, враньё).