ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС – ἍΓΙΑ ΚΑὶ ΠΕΘΑΜΈΝΑ

Словно подоткнутый подол красавицы поселянки, что стирает свои одежонки, свои сорочечки у колодца, — так вздымается, лепится и карабкается вверх белая окраина городка́, на скале восточной, Котро́нии, на тройном каменистом холме с тремя вершинами. Там по вечерам, пока закат багрянцем и золотом красит облака напротив, поднимается слитный гул, шёпот и лепет тысячи голосов — женских голосов, детских голосов, напевных, мечтательных, таинственных. Женщины, взвалив на плечо кувшины, по две, по три болтая возвращаются от источника, а дети с мячами гоняются друг за другом вокруг Лужаек или бегают и играют в «раба» на гумнах.
У третьей, самой низкой, приморской вершины лепятся по скалистому склону белые домики. И дом покойного Бона́, купленный много лет назад капитаном Гео́ргисом Памфо́тисом, отремонтированный и украшенный им, был выстроен на цельном камне, вплотную к скале. Книзу от него простирался двор в сорок ступеней. Каждая ступень была шириной, чтобы ступить два шага, и высотой — чтобы вскарабкаться на неё прыжком. Два низеньких цокольных домика внизу, справа и слева от калитки. Один был давильней для маслин, другой — прачечной. С одной стороны двора, поднимавшегося в гору, тянулась сушильня и солярий, с другой — огромный миндаль, уже цветущий, цистерна, колодец и садик с кадками цветов, гранатами, лимонными деревцами, огороженный решёткой. Наверху белейший, непорочный домик, старинное строение, внушавшее благоговение, венчал вздымающийся, сияющий белизною двор.
Смотрел ты на него издали и любовался, и завидовал, и впадал в задумчивость, и говорил: «Вот бы поселиться там!»

Зимняя горница с очагом, с лавками и полками, уставленная красивой старинной посудой, две каморки, полные белья и мебели, кухня, коридор — всё сверкало и было богато убрано. «Хорошая комната» на южной стороне с прекрасной полированной мебелью, с бельём из тонкого шёлка и разноцветными коврами. Сейрайно́, белая и хрупкая, как лилия, тонкая станом, кроткая и незлобивая, как голубка сидела дома, глядя в гавань, созерцая весь белый городок внизу и напротив, обозревая море, пересчитывая мачты кораблей и рыбачьи лодки. У неё на коленях лежало вышивание. Трудилась она неустанно, денно и нощно — вышивала своё приданое.
Отец её плавал на своём судне, бороздил далёкие, глубокие, чёрные моря. В этом году он вышел в море рано, едва засияла вода. Как только он, даст Бог, вернётся, чтобы «привязаться» (то есть поставить судно на всю зиму), он наконец решится обручить свою дочь. Такое обещание он дал «внесудебно», как говорят крючкотворы, перед отплытием.
Женихов-искателей было не двое и не трое, а целая дюжина. Девушка была с добрым именем, с большим приданым, была бела и незлобива, как голубка, была мастерица и «красавица-рукодельница». Приданое она вышивала сама, без всякой нужды, лишь следуя обычаю деревни. Кого из стольких женихов изберёт отец? В нерешительности он откладывал. Наконец обещал, что решится и выберет одного, как только, с Божьей помощью, вернётся из плавания. То были уже не мифологические времена. Он не мог предложить женихам состязания и подвига и отдать дочь как награду победителю. Но были состязания и подвиги житейские, и самый преуспевший, кто побеждал других на жизненном поприще, тот и стал бы избранным зятем.

Девушка сидела и молилась, чтобы скорее вернулся отец, и имела веру и надежду в сердце своём, трудилась, и вышивала приданое. Напротив, в одном доме, далеко, на расстоянии примерно мили, виднелся балкон. Много было балконов тут и там, кругом и повсюду, но тот балкончик притягивал взоры Сейрайно.
Девушка упорно направляла взгляд туда и только туда. Был конец февраля, пятница, Сырная седмица, канун святого Фео́дора. Начало весны, солнце — радость Божия. Там, снаружи, на том балкончике, сидел некто, склонившись к коленям, как и Сейрайно, и что-то держал на переднике, подобно тому, как она — своё вышивание.
Она не могла ничего разглядеть. Так далеко! Но, казалось, испытывала большой интерес и сильное желание. Ах, если бы у неё были орлиные очи, если бы она могла видеть ясно на таком расстоянии!
Но не было у неё орлиных очей. Была она белой голубкой, незлобивой… и всё же и у неё были желания, слабости и любопытство Евы.
Смотрела она, смотрела. Но ничего не различала. Напрягала зеницы. Тщетно: видеть не могла.
Не горечь, но лёгкая кислинка появилась на её устах. Как же сделать, чтобы увидеть!
Вдруг встала, оставила вышивание на софе. Подбежала к одному шкафчику, открыла, пошарила в глубине и извлекла некий длинный цилиндрический громоздкий предмет, казавшийся сделанным из чёрного картона. Сняла чехол, вытащила второй цилиндр, уже металлический. Взяла его, привела в порядок весь корпус, выдвинула и поднесла один конец к глазу, а другой конец, направила на противоположный балкончик.
То была старая подзорная труба, морской телескоп её отца. Капитан Георгис, видимо, заменил его новым, а потому старый оставил дома.
Девушка долго держала его у глаза и смотрела, смотрела ненасытно.

То был не мужчина, нет. Предмет её стольких забот был женщина, вернее — девушка, как и она сама. То была Маламо́, дочь папа-Янна́киса. Её соперница по деревне.
Соперница в вышивании, в приданом, в знатности. Славилась она как очень способная и изобретательная в вышивках. Будучи на выданье, как и Сейрайно, она также ежедневно готовила своё приданое.
До сих пор общепринятыми узорами для девушек всего селения были ветки, цветы, птички, гранаты, звёздочки, луна и солнце.
Но как достичь идеала сказок? Как вышить «небо со звёздами, землю с цветами, море с кораблями»?
Недавно разнёсся слух, что Маламо, дочь папа-Яннакиса, приближается к этому идеалу, и если не могла вышить целое небо, землю и море со всеми звёздами, цветами и кораблями, то смогла по крайней мере вышить уголок неба со звёздами, уголок земли с цветами и уголок моря с несколькими кораблями.
Пусть это был лишь тот уголок неба, какой она видела, подняв глаза, со своего балкончика, уголок земли, спускавшийся к обрыву под её домиком, тот уголок моря, какой вмещала маленькая гавань с двумя-тремя корабликами, с четырьмя баркасами, тремя катерами и двумя десятками рыбачьих лодок.
Это было великолепно. И Сейрайно, белая непорочная голубка, напрягала взор, сжимая оптический прибор своего моряка-отца, чтобы увидеть, то что́ вышивает Маламо, и не успокоилась бы, пока не нашла способа скопировать или похитить узор соперницы.

Вдруг она издала короткий возглас радости. Она и была Евой.
Она не могла различить, даже в старую отцовскую подзорную трубу, ничего отчётливого в том вышивании, которое, как она предполагала — вернее, была уверена — держала Маламо на коленях, но она смогла различить, хотя и смутно, и расплывчато, лицо и черты Маламо.
Она не видела её восемь лет, с тех пор как они ещё были ученицами и соперничали в школе. И ссорились ежедневно, что было естественно. Соперницы из соперниц, не только в притязаниях на благородство и знатность, но и из соперничающих кварталов и приходов.
Тогда обе были невзрачными, тощими, бледными девчонками, и простой глаз не мог бы различить, насколько впоследствии посмуглеет Маламо и насколько побелеет Сейрайно.
С тех пор они выросли. Их заперли. Затворили на засовы, по местным обычаям. Они больше не выходили из дому, кроме как пять раз в году: в Великую Пятницу, когда стемнеет, чтобы приложиться к Плащанице тайком в уединении храма и в полумраке лампад и свечей, в одну из суббот Великого поста и в три будних дня каждого из прочих постов, чтобы пойти причаститься тайком в загородной часовне.
И теперь, впервые за восемь лет, она видела её смутно в отцовскую подзорную трубу. И увидела, что та некрасива. И почувствовала невольную радость.
Потом тотчас же совесть укорила её за то, что она радуется, и в глубине души она огорчилась той радости, которую ощутила. И тотчас опять, внутри, в глубинах совести, она обрадовалась тому огорчению, которое испытывала.
«И нарёк Адам имя жене своей, Жизнь, ибо она стала матерью всех живущих». Такова истинная жизнь.

Сейрайно всё ещё держала трубу в руке, как вдруг, ступая тихо-тихо босиком, оставив башмаки у входа в дом, в «хорошую комнату» вошла тётя Зи́саина.
— Сходила уж, дитятко моё… что народу, что толкотни, скажи на милость… Взяла две пригоршни колива… папа-Николас мне дал ужо… А этот Димитро́с!.. Что за свара, что за баталия, дитятко! Не дают, дитятко, народу-то взять две горсти колива. На-ка, вот и тебе две, Сейрайничка моя. Взяла их для моей Яннулы, чтоб увидала, уж, суженого во сне, когда придёт… Папа-Николас дал. Видят, значит, его во сне, слышь, и Гирако́ Бала́ки, и Милахро́ Сакара́ки видали, слышь… явственно, слышь. Святой Феодор творит чудо… «Святый мой Феодоре благий, и благий, и смиренный…»
Так могла бы продолжать до бесконечности тётя Зисаина, и никто другой не мог бы её понять. К счастью, Сейрайно отлично знала её язык и сразу догадалась, о чём речь.
Была пятница первой седмицы Поста, канун святого Феодора. В то утро на Литургии Преждеосвященных Даров в храмах предлагалось в изобилии коливо (что-то типа кутьи, но не сладкое, готовят и освящают только в пятницу первой седмицы Великого поста- прим. пер).
Предлагаемое коливо было не только «мёртвым коливом», в память усопших, но и праздничным коливом, в честь святого Феодора. Этот день не был поминальной субботой, а был лишь постной субботой, во все же субботы вообще совершаются поминовения усопших с коливом. Кроме того, это память не «Святых Феодоров», а только святого Феодора Тирона, и опять-таки не основная его память, совершаемая 17 февраля, как память святого Феодора Стратилата — 8-го того же месяца, но лишь «Воспоминание чуда, бывшего от колива, святого великомученика Феодора Тирона». Тогда нечестивый тиран Юлиан Отступник захотел осквернить христиан в первую седмицу Поста идолопожертвованием, святой же, явившись епископу, повелел дать верным колива, объяснив при этом, что такое коливо.
В памяти всех святых приносится коливо почётное, праздничное, особенно же в этот праздник святого Феодора, в воспоминание чуда. Это коливо святого Феодора имело ещё и чудотворное свойство для девиц.
Если имела девица веру в Бога и благоговение к святому, довольно было взять горсть этого святого колива и в ночь с пятницы на субботу положить под подушку, чтобы увидеть во сне явственно будущего счастливого супруга.
Верование это основывалось на предании… Святой мученик Феодор искони почитался как находящий пропавших и открыватель сокровенного. Синаксари повествуют, как один вельможа потерял своего раба, как пришёл с мольбой в храм Мученика, а Святого в ту ночь не случилось на месте, потому что он ушёл, со всеми чинами Страстотерпцев, встречать душу преподобного Иосифа Песнописца (это творец «Христову книгу одушевлённую…», звучащего в храмах в эти дни) — из благодарности, ибо тот почтил гимнами и похвалами всех Мучеников, и как на другой день возвратился святой Феодор, и, объяснив причину своего отсутствия и промедления, открыл просителю, где находится пропавший раб.

Тётя Зисаина пошла в то утро спозаранку в храм Трёх Святителей. После Утрени и Часов началась Божественная литургия Преждеосвященных Даров. На отпусте (заключительное благословение, которым священник завершает богослужение – прим. пер.) пропели тропарь и кондак святого Феодора и «Молитвами, Господи…», а священник, подойдя к аналою с кадилом, начал читать прекрасную и величественную молитву праздничного колива:
«Вся совершивый словом Твоим, Господи, и повелевый земли произращати плоды многоразличные в наслаждение и пищу нашу, Иже семенами Трёх Отроков и Даниила, в Вавилоне сущих, светлейших показавый! Сам, Всеблагий Царю, и семена сия с различными плодами благослови, и от них причащающихся верных рабов Твоих освяти, яко в славу Твою, Господи, и в честь и память святого и славного великомученика Феодора Тирона предложены сия от Твоих рабов, и в поминовение в благочестии и вере скончавшихся».
Ещё читал папа-Заха́рий молитву и не начал ещё «Со духи праведных…», чтобы прочитать и прочее на коливо, заупокойное, находившееся кругом, под иконой Христа, справа, на ступенях иконостаса, а босоногие уличные мальчишки и непричёсанные, неумытые бедные девочки прихода уже столпились у ступеней и шумели, и чувствовали неудержимый порыв расхватать коливо. Один мешок, довольно большой, держал в руке кир-Проко́пис, церковный староста, а другой, огромный мешок — дядя Димитро́с, бывший староста, а ныне пономарь, который кричал и размахивал руками, стараясь утихомирить недисциплинированную, необузданную стайку детей.
— Тихо, эй, ребята, — мягко шептал кир-Прокопис. — Все получите.
— Угомонитесь вы, эй, оглашенные! — кричал дядя Димитрос. — Перебьёте чужие тарелки, пропади вы пропадом! Не рассыпайте коливо наземь, чтоб вам огнём гореть!.. Тихо… стойте… никто тут не получит… Вы превратите церковные плиты в подобие ваших рож… ах вы, чумные! Вон! Вон!
— Вон! — крикнул и кир-Прокопис-староста. — Вон, на улице раздавать будем.
Дядя Димитрос в волнении нагибался и силился опорожнить тарелки по две в мешок, а чумные набрасывались мордами и хватали горстями, и набивали пазухи своих рубах, оттопыривавшихся, как паруса, надуваемые ветром.
— Добрый шквал, дядя Димитрос, — сказал Яннис Да́цос, тоже наклонившись, чтобы ухватить горсть колива из большого мешка.
— Шквал, верно говоришь, Яннис, — сказал старый Димитрос, схватив руку Янниса и крепко сжимая её в мешке, чтобы тот выронил коливо. — Хорошо уподобил. Словно лодка, в которую ударит сильный ветер, и растеряешься: то шкот подбирать, то руль ворочать, то веслом работать.
И пока он силился отразить нападение Янниса, с другой стороны, озорники и бедные девчонки хватали целые тарелки и набивали пазухи или передники.
— Вон! Вон! — снова закричал кир-Прокопис, ухватив двух сорванцов за ухо.
Воспользовавшись отвлечением, Апосто́лис Како́мис выхватил у него из рук второй мешок, поменьше, якобы чтобы облегчить его.
— Я раздам, кир-Прокопис, — крикнул он, — я, успокойся, твоя милость.

Вокруг аналоя, после того как закончилась молитва над коливом в честь святого, священники дали по горсти колива многим прихожанкам, поджидавшим там, желая получить коливо по требованию дочерей или юных сестёр, кто хотел увидеть свою судьбу через чудотворную силу колива. Побежали туда сорванцы, и бедные девчонки, но папа-Николас, раздав по полной горсти тем, кто успел, когда одна супница опустела, взял другую и унёс в алтарь, намереваясь послать по домам другим прихожанкам.
Тем временем огромный мешок, руками дяди Димитроса, после многих толчков и дёрганий, благополучно достиг высокой скамьи у нартекса, где вереница детей повисла вокруг шаровар дяди Димитроса, тогда как другой, малый мешок Какомиса, потерпел крушение на полпути, и коливо рассыпалось там и сям по мрамору и земляному полу, и дети с криком набрасывались ничком и хватали его. Ранняя наседка с цыплятами и другие тучные куры, полдюжины (все куры в околотке были жирны, благодаря коливу), прибежали, набросились на коливо, рылись, убегали со страхом и дерзостью, возвращались и ели с недоверчивым квохтаньем и кудахтаньем.
А рой детей вокруг шаровар Димитроса гудел и производил страшный шум, и не умолкал крик:
— Дай и мне, дядя!
— И мне, дядя!
— Ты уже брал!
— Я не брал!
— И я не брал!
Один ребёнок простодушно показывал пустые руки, но пазуха оттопыривалась; а другой, с полным ртом, клялся, что не брал.
Многие мужчины, вышедшие из лавок, бедные женщины, держа младенцев на руках, подошли и протягивали руки за коливом.
И говорили:
— Упокой, Господи! Упокой, Господи!
— Дай и мне, дядя.
— Я не брал!
— Истинно и сущая правда?
— Истинная ложь, что тебя обманываю.
Облако детей ещё роилось вокруг мешка дяди Димитроса, когда из храма вышла тётя Зисаина попросить и себе немного колива поминального, для упокоения. То, которое дал ей папа-Николас из праздничного колива, она хорошо завязала в один конец своего большого платка. Потом подошла к иконостасу, и там встретилась ей одна знакомая, державшая тарелку, до половины наполненную коливом. Она дала ей горсть.
Это коливо тётя Зисаина тоже приняла за святое, а не за поминальное, и хотела завязать его в тот же узел платка, вместе с первым. Тогда женщина сказала ей, что это коливо было «мёртвое» и не следует класть вместе святое и мёртвое, ибо тогда та девушка, что положит его под подушку, чтобы увидеть свою судьбу, увидит во сне лишь покойников вместо желанного будущего жениха.
Тётя Зисаина приняла его за святое, потому что оно было приготовлено с приправой, то есть с мёдом и мукой. Ибо только праздничное коливо готовится таким образом. Поминальное же — это чистая варёная пшеница, украшенная лишь несколькими крестами из изюма, конфет или зёрен граната по поверхности. Однако какая-то приезжая, возможно, жена начальника порта или мирового судьи, не зная подлинного местного обычая, приготовила с такой приправой поминальное коливо, которое и послала в церковь. Из того-то колива и дала тёте Зисаине бедная женщина, которой приезжая госпожа поручила доставку просфоры и колива и возврат тарелки с салфеткой в дом.

Итак, Зисаина завязала это коливо отдельно, в другой угол платка, говоря, что угостит бедных внучат, а сама вышла в притвор взять ещё немного простого поминального колива, чтобы и самой поесть и сказать: «Упокой, Господи». Однако, придя домой и желая дать святое коливо своей незамужней дочери, чтобы та увидела свою судьбу, она перепутала два узла и уже не знала, в каком узелке святое и радостное коливо, а в каком — скорбное и мёртвое. Ибо и то и другое было приготовлено с приправой.
И полчаса спустя, когда она пришла к Сейрайно (которая была ей не просто соседкой, но господской дочерью и покровительницей), неся и ей несколько зёрен, по собственному почину, без просьбы, просто чтобы услужить, она уже не была уверена, было ли то коливо, которое она даёт, действительно святым, а не мёртвым.
Сейрайно не заботилась о коливе. У неё не было дерзости многих девушек, чтобы любопытствовать и вмешиваться в подобное, но раз уж ей по своей воле принесли коливо, она приняла и его.
Она была не способна сделать то, что, как она слышала, делали другие её сверстницы и что сильно смахивало на колдовство, пусть и под личиной благочестия. Выйти ночью во двор, держа нож с чёрной рукоятью, провести им борозду по земле, посеять коливо и обойти трижды, шепча:
Святый мой Феодоре благий,
и благий, и смиренный,
ты пустынею проходишь
и судьбу приветом водишь.
Коль найдёшь мою судьбу, поклонись ей от меня.
Но она применит простейший способ. Положит коливо под подушку и, может быть, увидит какой-нибудь сон.
И увидела она сны.

Лица, много личек, бледных, крошечных, с закрытыми глазами. Увидела девочек, сестёр своих, двоюродных сестёр, дочерей соседок, всех умерших. Увидела венки из погребальных цветов, венки девичьи, с курениями и лучами. И один венок, её собственный венок, соскользнул с её каштановых волос и вознёсся к небу, среди сияния, сверкания и славы неизреченной.
Не было ли коливо, данное ей Зисаиной, мёртвым?
Наконец, увидела и одно живое лицо: юношу, о котором когда-то говорили, что отец предпочёл бы его в зятья.
Увидела она это лицо, но как будто в путешествии, и словно они были готовы к разлуке. Она будто готовилась уехать, а он оставался; говорил, что останется ненадолго. И дал ей с собой в напутствие увядшую, осыпающуюся гвоздику из её же горшка. И ей стало любопытно пересчитать увядшие лепестки, и насчитала она их сорок.

В июне следующего года свершился брак Сейрайно с юношей, которого она видела во сне.
В июле, ровно через сорок дней, Сейрайно, белая и незлобивая голубка, покинула этот мир, чахоточная и увядшая.
Коливо святого Феодора открыло ей двойную судьбу. О, пусть венец брачный, которым она не успела насладиться, и венец девический, в котором отказали ей на смертном одре люди, увенчают её вдвойне и нетленно в мире ином.
(1896)