← Предыдущая часть
Срывают тростник и сбивают ягоды так, чтобы они с шелестом падали на яркие одеяла, расстеленные внизу. Навьючивают мулов сырами, похожими на жернова, поднимая тучи пыли в пляске под неистовые звуки лиры. Собираются в полночь в церкви, окружённой часовыми, чтобы какой-нибудь объявленный вне закона чужеземец стал крёстным отцом ребёнка друга, пируя после этого на плоской крыше и стреляя в воздух из пистолетов, чтобы принести удачу новокрещёной девочке[1].
Здесь есть и батальные сцены, и драмы, и жанровые картинки, и беседы, и деревенские праздники, и пасторали — всё это распадается на крупные планы, которые фиксируют этот мир во всех подробностях, заставляя его то выступать вперёд, то отступать в своих истинных пропорциях.
Были ли мои чувства к этому острову порождены недостаточными и субъективными причинами? Обстоятельства войны и юношеский задор сыграли здесь немалую роль, а также, возможно, случайная близость с критским нравом, подкреплённая интересом к замкнутым сообществам и их языку. Сыграли свою часть и чувство благодарности, и братство по оружию, и общность цели, а ещё — греческая склонность к гостеприимству и всеобщее желание угодить. На мои чувства могло повлиять и наше положение среди них. В конце концов, мы были одинокими звеньями, связывавшими их со штабом, от которого зависела вся наша военная удача, — одинокими ласточками, предвещавшими лето. Почти волшебниками, способными вызвать из моря и с неба оружие и золото. Но любого забредшего к ним союзного солдата, от которого нельзя было ждать ничего, кроме смерти и разрушения в наказание за укрывательство, принимали и заботились о нём с той же теплотой. Все их жертвы были продиктованы властным чувством долга, а некоторые из них были, буквально, святыми. Они не только рисковали всем, чтобы помочь своим одиноким союзникам, они делали их членами критской семьи. А лучше всего — они прощали нам наши ошибки.
В месте, где всё так бурно и проходит по краю, недостатков должно быть множество. Страсть к оружию, щегольской костюм, огромная и красноречивая местная гордость иногда вырождаются. Существует портящая картину часть так называемых палликаридов — хвастливых вояк или забияк, в отличие от настоящих палликари, то есть воинов, — а также псевдокапетанеев — ложных капитанов. Некоторые из них, как ни удивительно, оказывались столь же хороши, как и их самые невероятные хвастовства. Другие же бродили по предгорьям сами по себе или примыкали к партизанским отрядам, пока от них не удавалось избавиться. Они были лишними ртами, обузой для своих командиров. (Такой тип критянина даёт острову дурную славу в Афинах, на материке — в тех общинах, которые не знают самого Крита.) Недоверие к правде иногда омрачало дела, и ущелья становились гладкими руслами для слухов — там они журчали порой так же нереально, как шум моря в завитках раковины. Внутренние подозрения и распри были частыми препятствиями. Сотрудничество с врагом было на удивление редким, предательство — ещё более редким. Упрямые характеры иногда сталкивались, вспыхивал гнев, каньоны вторили ультиматумам. «Ах, Мишали мой», — сказал мне в такой момент один старый критянин — «Стоит лишь накрыть этот остров стеклянной крышей — и вот вам первоклассный сумасшедший дом…» Но, несмотря на всё это, под поверхностью должна существовать глубокая мудрость, направляющая остров в годину испытаний: критское Сопротивление в условиях жесточайшей оккупации было одним из самых организованных в Европе. Его неуклонно поддерживали и единодушно одобряли; и, несмотря на репутацию острова как места раздоров и мятежей, после освобождения он оказался в числе немногих оккупированных областей Европы, которые не были растерзаны гражданскими распрями. Политические разногласия были забыты. Движение, начавшееся с того момента, как критяне взялись за оружие после вторжения, было уже не остановить, оно вобрало в себя всё лучшее, что было на Крите. Всё, что было добрым, храбрым, мудрым, стойким, предприимчивым, задорным, опасным или забавным, оказалось на одной стороне. Каждый Одиссей и Филиппид, все Гекторы, Аяксы, Несторы, Ланселоты, Мерлины, Роланды, Хереварды, Робин Гуды, Девы Мариан, братья Тук, Дики Терпины, Гайаваты, Кимы и Маугли были нашими.
Коммунистические организации сеяли хаос на материке. Когда позже они попытались сделать то же самое на Крите, для вербовки им осталась лишь подонки. Ничтожные по численности и жалкие по качеству, они были быстро рассеяны.
Остров всегда изобиловал чудесами и знамениями, а скопление гор накладывает непреодолимое заклятие. Безумие и гений вибрируют в воздухе. Неудивительно, что дух ранней Эллады, всплывая на поверхность в минойском мире, принял здесь столь причудливый изгиб: что именно здесь родился Зевс и здесь разворачиваются мифы о Пасифае, Минотавре и Дедале. Тот, кто знает очертания и настроение этих гор, не может удивляться, что они породили самую блистательную из греческих школ иконописи. Эти скалы почти превращают Эль Греко в объяснимый феномен.
Страсть островитян к своей стране превращает сам остров в героя большинства их песен. «Крит, мой прекрасный остров, корона Леванта», — гласит один из часто распеваемых двустиший, — «твоя земля — серебро, а твои скалы — алмазы». Это больше, чем витиеватый образ: метаморфический известняковый массив, особенно там, где он взмывает выше лесной полосы в пустоши, где ничего не может расти, действительно сияет, как серебро, и придаёт великим пикам даже в августе иллюзию вечного снега, а острые, многогранные скалы отражают свет ослепительной, алмазной вспышкой.
В ущельях и впадинах в полдень, когда солнце высасывает каждую тень, присутствует намёк на страх. Нет деревьев для цикад, не слышно козьих колокольчиков сквозь застывший воздух. Затихают далёкие рикошеты невидимого пастуха, упражняющегося в стрельбе по валуну. Звук замирает с хрипом. Единственный намёк на жизнь — рогатый скелет, лежащий среди скал, словно неподалёку обитает огр (мифическое существо, великан-людоед – прим. пер.). Мир становится безмолвной, ослепительной пустошью. Цвет уходит из неба; горячий минерал вздрагивает; всё измождено и ошеломлено. Это час полуденного ужаса, и невидимый палец бежит вверх по затылку одинокого путника, заставляя волосы встать дыбом. В такие мгновения остров стоит в море, как наковальня под неслышными ударами солнца.
Затем крошечные островки тени расширяются. Раздаётся звон. Проснувшееся копыто обрушивает небольшой оползень и эхо кладёт конец этому оцепенению. Послеполуденное время рассекает восходящие ущелья диагоналями света и окаймляет нависающие скалы. Тени накапливаются в коридорах, отороченных диктамноном (вечнозеленый куст – ясенец белый – которому с древности приписывали магические свойства – прим. пер.). Узкие настолько, что их могут пересечь пауки, они вьются на многие мили на дне пропастей, почти смыкающихся над головой. Наконец стены начинают расступаться и распадаться. Разрыв полон кружащихся пустельг (небольшая хищная птица из отряда соколообразных – прим. пер.), и на полой вечерней вселенной открывается мостовая дорога.
Внизу, в золотом искрящемся сиянии, деревня следует за деревней по склонам ханаанских долин. Их западные стены ниспадают ярусами света. Если это весна, туман зелёных хлебов, яркий от маков, почти касается оливковых ветвей. Позже переулки становятся дряблыми от упавшей шелковицы. Стада волочат свои тени по косой света в дюжине звенящих пылевых облаков. Но в те годы, о которых я говорю, нам приходилось отворачиваться от этих мирных сцен и взбираться на пейзаж, столь же отличный от них, как другая звезда. В тех гигантских апокалиптических краях солнце задерживалось ещё долго после того, как низины были захвачены сумерками. Всё ещё освещённые остатками дня, скалы пылали охрой, абрикосовым и оранжевым, с тенями электрически-зелёного, льдисто-голубого и магниево-голубого цвета. Края утёсов и наклонные каменные лезвия становились шафрановыми и лиловыми, когда последний свет заполнял эти бесплодные поляны и скользил вверх, за пределы досягаемости. Затем, в сумеречном свете, цвета начинали смягчаться, углубляться и сливаться, и каждый умирающий камень оспаривал наступление тьмы своим собственным внутренним свечением. Мир становился легендой. Зияли вещие пещеры, распадались пропасти иллюзий, каждый каньон был Долиной Смертной Тени. Парили Синаи и Вечные Скалы на заднем плане критских икон. Торжественность проникала во всё. Мы оказались в пейзаже отшельнической обители Святого Иеронима, в пейзаже тречентовских (trecento – наименование XIV века, принятое в итальянском языке – прим. пер.) Искушений и Страстей. Высоко над нами, на самой дальней вершине последний свет дня задерживался, словно Преображение, затем скользил ввысь и рассеивался в бледнеющем и темнеющем небе. Наступала ночь. Красные огоньки наших сигарет становились ярче, пока мы сидели на скалах перед последним изнурительным подъёмом и обменом свистками в темноте, которые возвещали нам, что мы снова дома.
Последние известия
Последнее слово о ромиосини! В 1901 году писатель Аргирис Эфталиотис опубликовал книгу под названием «История ромиосини». Название было немедленно подхвачено, и эллинизм мгновенно нашёл блестящего защитника в лице академика, археолога и писателя Георгия Сотириадиса[2]. Рецензируя эту книгу, он потребовал, чтобы отныне слово ромиос употреблялось только в одном конкретном и уничижительном смысле: «низкий, вульгарный и гнусный человек» — подразумевается грек. Его указ вызвал мощное возражение. Из тени поднялся гигант: не кто иной, как Костис Паламас. (Место Паламаса среди греческих поэтов точно соответствует месту Виктора Гюго во Франции и Теннисона в Англии, и дань уважения его превосходству иногда отдаётся с долей знаменитой жидовской неохотности по отношению к Гюго.) Поэт, на семи убедительных страницах, переходит к крайности, противоположной Сотириадису. Некая форма слова ромиос, утверждает он (цитируя Крумбахера), была обычным словом для обозначения грека от правления Юстиниана до того времени, когда писал сам Паламас. Именно отождествление восточной половины Империи с христианством изгнало слово «эллин» из всех уст. У христианских греков это слово теперь означало лишь соотечественника, который цеплялся за языческую веру, идолопоклонника, и когда боги ушли под землю — в фольклор, имя их почитателей также вышло из употребления. За пределами учёной среды слово лишь смутно сохранилось в народных сказках и преданиях, где слово «эллин» всё ещё несёт в себе оттенок сверхчеловеков и великанов. Возможно, они — пережиток сказаний о титанах, всё ещё смутно живущих в умах крестьян — призраки призраков. Воскрешение слова «эллин», говорит Паламас, — это пыль, брошенная в глаза иностранцам (разумеется, это слишком сурово?). Ромиос — вот реальность.
Слово, которое он отстаивает, отнюдь не постыдно. Оно, быть может, и не увенчано, подобно «эллину», дикой оливой победителя с Олимпийских игр, но оно обвито терновым венцом мученичества и благоухает тимьяном и порохом. Это имя вызывает в воображении славу Византии, но также и её падение, и все последующие скорби. И теперь, пишет Паламас, мученичество ромиоса продолжается: на его спину взваливают все новые грехи освобождённых и конституционных эллинов. Его силой тащат на чуждую ему роль вульгарного псевдополитика, орущего в кофейнях Афин, пузатого пустомели и всезнайки — того «среднего грека» из афинских карикатур, — который всегда хвастается тем, как бы он всё устроил в новом королевстве, будь его воля. В пассаже, исполненном большого мастерства, Паламас ловко перекладывает вину за суженное и уничижительное толкование слова ромиос на пороки и претензии воскрешённых эллинов.
Оно означало, продолжает он, нечто иное для их предков. Это имя носилось как плащ славы. Оно было символом одинокой аристократической гордости, достоянием, которое не обменяешь на все княжества Востока и Запада. Он цитирует клефтскую песню Влахаваса, последнего из великих арматолов хасийских скал между Олимпом и Метеорой: «Ромиос я родился и ромиосом умру», — говорит он в песне, прежде чем его медленно, без единого стона, изрубили на куски палачи Али-паши. Затем Паламас приводит сокрушительную батарею цитат, в каждой из которых «ромиос» является синонимом чести и воинской доблести. Он начинает со средневековой песни, в которой греческие воины восклицают: «Драконы и дети драконов — это ромейские воины». «Болгары, албанцы, сербы, и ромеи», — писал поэт Ригас Пьерайос, призывая Балканы объединиться против османского владычества, — «препоясываются мечами». «Взгляните на ромеев, на крепких палликаров», — говорит один критянин, описывая какую-то древнюю осаду, — «им нипочём стрелы и пули, кулеврины и копья!» Даскалояннис, критский герой, «всем сердцем жаждет того дня, когда порабощённый Крит станет ромиосини», и призывает всех ромеев восстать «и сожрать турок». В 1792 году Ламброс Кацонис, великий мореход, который гонял турецкий флот по всему Эгейскому морю, говорит о «прославленной дружине ромейских ратников, которые представляют эллинскую расу» — знаменательное сопоставление! Когда сам великий Колокотронис в своих «Событиях эллинской расы» противопоставляет турок «римлянам» (ромеям), он делает то же самое. Гибель сулийского героя Марко Боцариса в битве при Карпениси была немедленно оплакана в клефтских стихах:
«И когда ромеи узнали ту весть, и когда услышали ту новость»
(любопытно, как напоминают песни Ветхого Завета, и особенно Псалмы, эти переложения одного и того же известия!)
«оделись они в одежды чёрные, облачились они в плач».
Это тяжёлая артиллерия. Ничего вульгарного, низкого или гнусного здесь нет. Оправдав и освободив слово, которое он нашёл столь горько оскорблённым, он с силой переходит в контратаку: А что насчёт слова «эллины»? Разве оно не устарело и не искусственно, с его сохранившимися намёками на языческий мир, и не неточно? Разве нет в нём чего-то церемонного и вялого — напыщенного, по сути? Господин Эфталиотис был прав, назвав свою книгу именно так: «историческая точность требовала этого». «И конечно», — заключает он в своём завершении, — «в ромиосини есть более чистое и глубокое языковое чувство, нечто музыкальное и поэтическое, нечто одухотворённое, лёгкое и крылатое, чего, я думаю, недостаёт „эллинизму“ со всей его тяжёлой и неподвижной величественностью».
Ромиосини потеряла ещё больше позиций за шесть десятилетий после того, как он писал. Я не могу до конца следовать за Паламасом в его нападках на эллинизм, я слишком люблю и то, и другое. Но этот спор отражает борьбу, которая составляет тему этой главы. Это явный симптом той внутренней схватки, которая, как мне кажется, происходит на восьми миллионах арен. Ни один чужеземец не может сказать, какая сторона права. Этот конфликт вовлекает не только разум и историю, но и атавистические, подсознательные и племенные инстинкты, слишком глубокие для досягаемости любого чужака. Но, как обстоят дела, эллинский лев побивает единорога ромиосини по всему городу, путаница начинает лишать странное существо его субстанции, забвение смыкается вокруг него, словно лес, его очертания расплываются по мере того, как множатся ветви. Но даже если через несколько десятилетий его прекрасное имя перестанут произносить, я надеюсь, что ромиосини не исчезнет навсегда. Эллины и ромиос нужны друг другу и дополняют друг друга. Да здравствуют оба! Или, возможно, безопаснее будет сказать, поскольку на этих последних страницах ромиос раскололся на две антагонистические половины — да здравствуют все трое.
