← Начало 3 главы: Дилемма эллина и ромея. Посещение Крита.
«Есть ли здесь лобстеры?»
Не поднимая глаз от первой страницы «Акрополиса» и раздражённо отмахиваясь от кружащихся мух, хозяин таверны цокнул языком о нёбо, устало откинул голову назад и опустил веки — в том скупом и бескомпромиссном отрицании, что распространено от Дрина и южной излучины Дуная до Великой Китайской стены.
«Почему?»
«Нет их».
«Нет лобстеров?»
«Совсем нет». Затем, помедлив, добавил: «Некоторые лобстеры есть в море».
«Да, я знаю. Но я имел в виду — чтобы съесть».
«Только в море».
«Их что, никогда не ловят?»
«Никогда. Очень редко. Так не принято. Δεν το συνηθίζουνε. Только раз в несколько лет».
«Тогда почему город называется Лобстер?»
«Просто название, как Афины или Превеза».
«Странное название для города, где нет лобстеров».
«Это просто имя, которым его называют».
«Акрополис» снова завладел им, и он продолжил вполголоса, запинаясь, расшифровывать для себя заголовки. На помощь пришла старуха в деревянных башмаках, соскребавшая грязные тарелки половником. «Я даже ни разу не видела ни одного, — сказала она. — Только однажды на фотографии в книге, а мне уже за семьдесят».
ЗЕМЛЯ БЕЗ ЛОБСТЕРОВ
«Интересно, почему его назвали Астакос?»
«Его назвали в честь царского сына. Очень-очень давно. Ещё до турок». Она сделала жест ложкой. «Возможно, лет сто назад».
Рыбы тоже нет, продолжала она. Даже барабульки? Нет. Только в море. Море насмешливо мерцало в конце улицы. Мы заказали яичницу с картошкой фри и устроились под акацией среди кошек. Даже в девять вечера в городе было немногим прохладнее, чем в полдень, а таверна и улицы опустели. Поскольку местные виноградники казались столь же негостеприимными, как и море, мы потягивали тёплое пиво.
Это был день зноя, слепящего света, потерь, поломок и болезней. Только великолепный ужин и поток вина могли бы стереть его из памяти. Обманутые названием нашего пункта назначения, мы утешали себя надеждой на лобстеров; теперь эта опора была выбита. Кошки, рыскавшие вокруг стола, словно мадианитяне (полукочевой народ, упоминаемый в Библии и Коране – прим. пер.), уселись и ждали. Ждали и мы. Через полчаса старуха зацокала из темноты с тарелкой в каждой руке.
«Извините, что так долго», — сказала она любезно. «Дело не в готовке, — вздохнула она, — время уходит на охлаждение».
«На охлаждение?»
«Горячая пища вредна. От неё люди болеют». Я вспомнил, что это поверье распространено в некоторых отдалённых краях. Горячая яичница особенно опасна, и благоразумный повар отставляет её в сторону, пока она не схватится. Желтки твердеют до кружков жёлтого картона в матрице из белой лайковой кожи, плавающей в холодном масле, которое, должно быть, налили из лампады какой-нибудь заброшенной часовни, а рядом с ними бледные призмы жареного картофеля образуют упругую и ледяную магму. Так случилось и сейчас: время превратило содержимое наших двух тарелок, единственные холодные предметы в Астакосе, в коллекционные образцы причудливой геологии. Мы попросили козий сыр и хлеб; затем, отковыряв яйца и раздробив их, мы тайком раскидали кусочки кошкам. Пятнадцать кошек ринулись вперёд; через мгновение, приглядевшись, они снова разбежались. Их глаза были широко распахнуты от разочарования. Один длинный чёрный кот, более внушительного вида, остался и, коснувшись моей колена умоляющей передней лапой, уставился на нас взглядом, полным обиды. Раздалось жалобное мяу, слишком мучительное, чтобы его вынести. Следом за нашим уходом поднялся целый хор воплей. Из моей комнаты я слышал, как они обвиняли друг друга, словно каждый говорил соседу, что, если бы он повёл себя иначе, всё могло бы сложиться хорошо. Они тоже хотели лобстеров.
Маленький порт Астакос лежит в широкой бухте Акарнании — юго-западной провинции Румелии. Итака, Кефалония, Левкас и Закинф размывают западную линию горизонта, а к югу, у входа в Коринфский залив, северо-западный угол Пелопоннеса врезается в Ионическое море. Извилистый путь привёл нас сюда. Минареты Янины, аистиные гнёзда и озеро, отражающее горы, остались далеко позади. Медленно продвигаясь, мы созерцали руины Додоны и останавливались, как Байрон и Хобхаус, в монастыре Зица. Проникли в Пинд до самого Мецово. Пересекли Феспротийскую равнину к устью Ахеронта и Парги. Снова уйдя в горы, мы поднялись к Сули — разрушенной твердыне эпирских клефтов, сражавшихся против армий Али-паши. Двухдневный переход через горы Эпира привёл нас к огромному обрыву Залонго. (Именно здесь сулиотские женщины, бежавшие из горящих домов от мусульман Али, бросились вниз на смерть — в одной из самых страшных гекатомб в истории.) Долина Луроса, где под гигантскими платанами мерцала форель, привела нас вниз по течению к Превезе и водам у Акция, где Антоний, словно влюблённый селезень, прервав битву против Октавиана, чтобы последовать за бегством галеры Клеопатры, изменил ход мировой истории. Оттуда наша дорога пошла вдоль тростникового, полного птиц берега Амбракийского залива к легендарному мосту в Арте. Здесь, среди гигантских франкских развалин и византийских церквей деспотов Эпира, под кваканье лягушек, мы остановились на день-другой, чтобы почитать и осмотреться.
В горах, которые мы пересекли, и в сёлах, где ночевали, ничего существенно не изменилось со времён паломничества Чайльд-Гарольда и совсем немного — со времён царя Пирра. Радость и воодушевление сопутствовали каждому шагу неторопливого пути. Но с нашим продвижением в Акарнанию удача отвернулась. Холмы Хаки дрожали в зное солнцестояния, деревни были редки, безлики, окутаны пылью и уныло безлюдны. Побитые собаки трусливо бродили на среднем плане, а захудалые ослы выглядели почти мертвыми. По обочинам дороги кое-где росли жидкие поля кукурузы и подсолнухов, чахли жалкие посевы табака. Солнце безжалостно топтало нас, всё было лишено тени и цвета, и мы почти слышали треск увядания и гибель всего зелёного. Греки называют этот край Ксеромерос — «сухое место». Я подумал, когда мы тряслись под этим небом, похожим на зажигательное стекло, что удивительно, как скручивающиеся табачные листья не загорались и не курились прямо на месте. Зачем ждать, пока их соберут, лишний раз подвесят для сушки, а затем скатают в цилиндры в нечестивом городе Агринион? Что тут могут найти для еды цикады? Всякий раз, когда мы останавливались в деревне выпить мутной воды или из-за проколотой шины, их пронзительный треск становился оглушительным, соревнуясь с мотором. Как странно, что их предварительные ноты — эти робкие скрипы на рассвете, которые вскоре подхватываются от дерева к дереву, — могут разрастаться до такого всепроникающего лязга! В оливковых рощах это — сам голос средиземноморского лета. По ним скучаешь, когда они исчезают осенью, оставляя лишь свои призрачные панцири на ветках, словно целлулоидные футляры для скрипок. Но здесь они были проклятием. Не это ли имеется в виду в последней главе Екклесиаста в словах «и кузнечик отяжелеет»?
Дорога разматывалась через пустошь небытия, далеко за пределы точки невозврата. Но по мере того, как тянулись послеполуденные часы, в нас затеплилась искра надежды. Мираж многообещающе названного Астакоса — цели нашего путешествия — начал плясать в наших головах, словно мысль о Мекке в сознании пилигримов, пересекающих Пустую четверть. Мы принялись описывать друг другу прохладный город, каким его ожидали: столики вдоль освещённой набережной, весёлый священник, добродушный мэр, учитель, сведущий в древностях, и дружелюбный хозяин таверны, возникающий из многообещающей перспективы бочек с лобстером, щёлкающим клешнями в каждой руке… Нас ждут радушные горожане, возможно, перебор гитар и ловкие рыбаки, отбивающие «Танец мясников»… Но закат привёл нас в совсем иной город. Мы вильнули в сторону, чтобы объехать дохлую собаку, пролежавшую тут, должно быть, несколько дней, и туча мух поглотила нас. Новые дома из раскалённого бетона уже ветшали; другие были заброшены наполовину. Огромные цементные кубы усеивали берег, предназначенные когда-нибудь быть собранными в мол, а сейчас они загораживали море, словно сточную канаву. Усатая неряха, выглядевшая угрюмее тюремщика, показала нам тёмные комнаты, на которые делился меланхоличный маленький отель, и мы начали понимать, как далека от реальности была наша воображаемая цель.
Теперь, когда призрачный ужин окончился, я лежал ничком в своей темнице и пытался читать главу «Эдвина Друда» (незавершённый роман Чарльза Диккенса – прим. пер.) при лампочке, висевшей в центре потолка и светившей так же тускло, как светлячок. Через минуту-другую она погасла. Полуночный город молчал, если не считать частной жизни кошек… Первый комар проплыл с заунывным писком сквозь душную тьму — пронзительный вестник того, что сулила ночь.
Есть некая мрачная услада в том, чтобы описывать, когда всё уже позади, всю эту грязь и мытарства; калабрийский плащ Джиссинга на миг ложится на плечи. Трудно удержаться от искушения смаковать наше пребывание в Астакосе: засиженные мухами улицы, ленивое море, сирокко, губительный зной, страдальческие и мучительные ночи. Есть города переходной поры, которые утратили понимание разницы между приятным и отвратительным.
Жаль, что мы не знали тогда, что здесь останавливался Байрон. Слишком поздно! Я, наверное, уже никогда не вернусь. Тогда Астакос ещё назывался своим средневековым именем Драгоместри. Он вернул себе имя близлежащего античного Астакоса лишь в недавнее время (подобные перемены делают старые карты и атласы ненадёжным руководством). Это была его последняя переправа перед Миссолонги. Спасаясь от турецкого фрегата, барк, который вёз его с Кефалонии, укрылся за частоколом островков в заливе, и Байрон пробыл в Астакосе три дня. Когда опасность миновала, посланцы Маврокордато провели его вдоль побережья для триумфального входа в последний город, который ему суждено было увидеть. Интересно, где он спал? Мне могло бы повезти больше, чем в поисках гипотетического лобстерного принца: любая связь с Байроном в Греции — предмет гордости. Всего неделю назад наш гид в монастыре Зица развлекал нас рассказами о тамошних двух остановках поэта, которые передавались из поколения в поколение от его собственного прадеда.
Единственное лицо в Астакосе, воспоминание о котором вызывает проблеск удовольствия, — это лицо старухи из таверны. Позже я перерыл много книг, пытаясь отыскать принца, о котором она упомянула. Сын Посейдона и нимфы Ольбии основал город по имени Астак в Вифинии, а схолиаст «Илиады» говорит о беотийском Астаке, породившем героев в войне Семерых против Фив. Об Акарнании — ни слова. Где эта милая старуха слышала о неуловимом принце? Она не могла вспомнить. Никто из её сограждан-астакиотов о нём не слышал, и тайна остаётся неразгаданной. Но далеко в заливе, восседая на троне на глубине многих саженей на апсиде из анемон (апсис – выступ, ступенька; анемон – по всей видимости, автор подразумевает морской анемон – актинию – прим. пер.), мне кажется, я вижу его. Владыка сине-зелёного царства, его юные глаза настороженно вращаются, высматривая несправедливость или опасность. Антенны венчают его.
Правая клешня сжимает коралловый скипетр, левая — шар-яйцо из морского ежа, а его серые, покрытые наручами конечности широко распростёрты, словно руки Кришны. Он юный и добросердечный деспот в пятнистом доспехе самурая, бессмертный владыка панциря, щупальца и плавника. Чешуйчатые советники, бронированные капитаны и извилистые придворные сановники окружают его трон. Толпы подданных сияют в мирных аркадах. Они скользят под триумфальными арками рококо и бродят среди колонн, обелисков и косых солнечных лучей на площадях. Никто не бросает вызов его мягкому правлению. Никакие двуногие враги на берегу, знают они, не могут причинить им вреда, пока оно длится.
На третье утро спасательное судно вошло в бухту. Мы отплыли на восток, и на душе стало легче. Нагруженный козами, каик проложил свой кильватерный след через наносные островки Эхинад и мимо отмелей, которые река Ахелоос, собирая ил в своём долгом змеистом пути от Пинда, отложила перед своими широкими и блуждающими устьями. Левкас, Итака, Кефалония, Закинф и северо-западный мыс Мореи медленно уходили за корму справа по борту. На много лиг за нашими носами, почти невидимые в дрожащем зное, великие горные массивы спускались с севера и юга и тянулись навстречу друг другу поперёк залива. Лепатнтский пролив превращает Коринфский залив во внутреннее море самой Греции — Средиземное море внутри Средиземного.
Мы держались северного берега. Акарнания кончалась в устье Ахелооса, а кручи Этолии поднимались из поросших травой отмелей и песчаных кос. Ближе к вечеру в складках этих гор развернулись тени, и мы проплыли мимо длинной лагуны, в устье которой на островке, соединённом с обоими берегами изящными каменными мостами, городок Этоликон теснился вокруг купола своей церкви. Он парил в дымке с тем же очарованием, что и Сан-Джорджо-Маджоре, увиденный с площадки в Венеции. Миссолонги, который вскоре поплыл к нам, словно на плоту по своим зловонным лагунам, тоже имеет смутный налёт венецианских подступов. Здесь царит тот же дух амфибий. Показалась коса, затем маяк, и мы криками ответили на приветствие рыжего закинфского каика с бушпритом, взлетающим из фигуры Посейдона на носовой части. По левую руку были соляные копи и плетёные лабиринты для разведения рыбы. Меж двух миниатюрных маяков извивался проход. Рыбак чинил свои сети на зловонной дюне. На илистых берегах стояли тростниковые хижины и хлипкие загородки из камыша и бамбука. Ветерок отдавал миазмами. Полуголые люди в огромных шляпах, по колени в горячей застойной воде, трудились над рыбными делами. Мимолётное венецианское ощущение рассеялось, когда выцветший городок вырос. Купол, линия деревьев, склад и фабрика — всё соединилось в город средних размеров, без особого характера. Слева было убогое место дома, где умер Байрон. За ним тянулась городская стена, сквозь которую греческое население совершило свой героический прорыв сквозь ряды осаждающих турок. Мысль об этих четырёх странных зимних месяцах, проведённых здесь Байроном, его болезни и смерти лишь подчёркивала господствующую атмосферу меланхолии. Это слишком печальное место, чтобы умирать.
У меня была особая причина задержаться в Миссолонги. Причина, которая возвращает нас на несколько месяцев назад, в дождливый день в Сассексе, где я гостил у старого друга, Энтони Холланда. К тому утру, когда мы поехали обедать к соседу под проливным дождём.
Перспектива была заманчивой. Леди Вентворт, в чей дом мы направлялись, была праправнучкой Байрона и, как я знал, владелицей собрания байроновских реликвий[1]. Её отцом был Уилфрид Скоуэн Блант, поэт. Я хорошо знал его легенду: как он жил арабским шейхом и борцом против британского владычества в пустыне близ Каира, где основал арабский конный завод, теперь принадлежавший его дочери. Его связь со «Скитлз» была литературной нитью к «Испытанию Ричарда Феверела» Мередита и, возможно, к Люси Глиттерс в «Спортивном туре мистера Спонджа»[2]. В моих юных ушах слухи о его литературном и спортивном режиме в Крэббете и Ньюбилдингсе всегда имели, вероятно ошибочно, оттенок легендарного и мрачного великолепия Медменхема и Адского клуба. Брак его дочери был хрупкой связью с «Последними днями Помпеи».
Но превыше всего была собственная легенда леди Вентворт. Её портрет — прекрасной девушки с пылающими глазами в стиле прерафаэлитов, в изысканном арабском костюме — был давно мне знаком. Её ранняя виртуозность и безрассудство в седле были столь же знамениты, как и её монументальная книга об арабской лошади. Я знал, что она жила по системе частных установлений: мрачный демон раздора поссорил её с семьёй и почти со всем внешним миром. Раздоры, которые даже теперь, когда ей было за восемьдесят, не утратили своей остроты. Изоляция окружала её тёмным ореолом легенды. Было чудом, что отец Энтони Холланда и его семья были почти единственными старыми друзьями или соседями, с которыми леди Вентворт не находилась в той или иной степени вражды.
Дождь лил как из ведра, когда мы подъехали к парковым воротам. Количество и свирепость предупреждений нарушителям границы наводили на мысль о мантрах и пружинных ружьях и наполняли подлеску воображаемыми ищейками. Арабские лошади паслись под зарослями каштанов. Нам пришлось остановиться, пока с дюжину прекрасных животных проскакали через подъездную аллею с развевающимися хвостами и гривами и длинной дугой помчались к озеру, отражавшему деревья. Показался дом, и несколько мгновений спустя мы нырнули внутрь сквозь ливень.
Ничего не изменилось со времён Регентства и Викторианской эпохи. Печальное очарование, присущее большим домам, где живут только хозяин и прислуга, было здесь главенствующим. Леди Вентворт выказывала то же пренебрежение к моде и переменам, что и дом. Это безразличие угадывалось в юбке до полу, какие женщины носили для игры в бадминтон на рубеже веков. Множество цепочек и медальонов, а также кружевной чепец с лентами, вышедший из моды много десятилетий назад, свидетельствовали о той же независимости. Её пышная рыжеватая причёска казалась такой крепкой на вид, словно была сплетена из прядей грив её жеребцов, собранных с терновника и ворсянки в парке. Направляясь к ленчу, она сказала: «Извините, что я в этом», и указала на свои выбеленные резиновые туфли. «Только что играла в сквош». Самым замечательным в её облике была красота и благородство черт: изысканная тонкая кость и текстура кожи, которых время пощадило. Байрон и Уилфрид Блант сами приходили на ум. Глаза её были столь же ясными и пылающими, как на знаменитой арабской картине на стене над столом. Нетрудно было заметить, что они всё ещё способны были превращаться в символы её склонности к раздорам. Старомодное отбрасывание конечных «г» и иногда начальных «х» отличало чеканную ясность её речи, а её гласные были столь аристократически тонкими, что почти смыкались в круг. Тон был печальным, иногда почти погребальным, словно под гнётом скорби. Слова «Не хотите ли ещё пятнистой собаки?» (spotted dog — пудинг с изюмом – прим. пер.) звучали погребальным звоном.
Энтони Холланд был её большим любимцем. Она казалась действительно довольной, что мы приехали её навестить. Её разговор с мрачным юмором касался жизни в пустыне, объездки и выездки арабских лошадей. Давно умершие знаменитости возникали и валились как кегли. Отвечая на вопрос об одном влиятельном государственном деятеле и вельможе эдвардианской эпохи, она сказала: «О, прелесть, прелесть, но такая размазня…». Ей нравилась идея о прапрадеде: «Но леди Байрон ужасно не повезло с ним», — сказала она. «Вам просто нужно прочесть книгу моего дяди Лавлейса об этом!» Можно было подумать, что ссора произошла всего несколько лет назад. Позже мы рыскали по огромной, заброшенной и сильно загромождённой комнате в поисках портрета Байрона в молодости анфас, но найти его не смогли[3]. «У нас тут всё немного вверх дном», — пробормотала она, ловко перепрыгивая через перевязанные верёвками сундуки и лакированные жестяные ящики. Я с волнением заметил, что на боках их мелом или белой краской было написано: «Письма лорда Байрона» и «Письма леди Байрон»[4]. «Да, они все там», — мрачно сказала леди Вентворт. — «И это лучшее место для них». Мы посмотрели на ящик с греческо-албанской бархатной курткой Байрона с золотым галуном и висячими рукавами. Там же были его сабля в бархатных ножнах и богато расшитые бархатные поножи — те же самые доспехи, как мне кажется, что он носит на знаменитом портрете кисти Филлипса. Мы около часа рассматривали собранные реликвии. Внезапно осенённая идеей, она повела нас в свой кабинет. Он был завален портретами, миниатюрами, обрамлёнными силуэтами XVIII века, книги, сувениры и трофеи громоздились в настоящих джунглях. Роясь в своём письменном столе, она перебирала хаос из фермерских счетов, литературы о коневодстве, писем адвокатов, потрёпанного миссала, каталогов семян, чёток, счетов кузнецов и рекламных проспектов кормов для скота, пока наконец не нашла то, что искала.
Это были несколько писем, датированных несколькими годами ранее, от австралийского сержанта из Миссолонги. Грек, у которого он стоял на постое, писал сержант, владел парой обуви лорда Байрона. Хозяин желал бы вернуть её одному из потомков Байрона. «Но я, конечно, не знаю ни слова по-гречески и ничего не могла с этим поделать», — сказала леди Вентворт. «Я бы хотела получить их, если они действительно принадлежали моему прапрадеду». Она перевернула письмо. «Должно быть, он славный малый, если взял на себя все эти хлопоты. Надеюсь, я написала ему, чтобы поблагодарить…» Так она дала мне письма сержанта, и я пообещал написать владельцу обуви. Она также дала мне экземпляр «Астарты» лорда Лавлейса и пачку собственных стихов, отпечатанных, кажется, в Хоршеме.
Это были яростные, очень разговорчивые рифмованные филиппики против немцев, написанные во время войны после того, как шальная бомба разрушила королевский теннисный корт. (Крэббет находился прямо на пути люфтваффе к Лондону.) Её полемический дар наконец обрёл всеобщую, а не частную мишень. «Вы улыбаетесь, — сказала она. — Боюсь, они не Бог весть что. Не всегда это передаётся по наследству…» Наступила пауза. Затем леди Вентворт сказала: «Вы ведь не торопитесь? Давайте сыграем партию до ста».
Она провела нас по коридору и вверх на три ступеньки в смутный, зеленоватый простор бильярдной. В камине пылал огонь; бренди, виски и содовая мерцали, приветствуя нас. Леди Вентворт посмотрела на тёмный день. Сквозь хлещущий дождь мы созерцали промокший парк, плачущие деревья и внезапную кавалькаду арабских пони. «Что за ужасный день», — сказала она. «Давайте задернём шторы». Мы с лязгом дёрнули высокие шторы на штангах, заслонив царство воды и дневной свет. Включили затенённые призмы ламп над огромным столом. Она сняла свои многочисленные кольца и сложила их сверкающей кучкой возле подноса с напитками; затем, переплетя и размяв пальцы на несколько мгновений, словно концертирующая пианистка, она выбрала кий со вздохом: «Точка или без точки?» (бильярдные термины – прим. пер.)
Мы играли в восторженной тишине. Чувство вневременного и далёкого уединения витало вокруг нас — полусладкое, полупечальное заклятие, которое наводили дом и наша спутница. Она играла с нами обоими, и вскоре стало ясно, что она блестящий игрок: наши удары разделялись всё более долгими сериями. Всё было тихо, если не считать случайного скрипа мела, падения полена, потрескивания капель дождя в трубе, да редкого шипения сифона. Внезапные порывы ветра заставляли стволы огромных деревьев зловеще скрипеть снаружи. «Я бы не удивилась, если одно из них рухнет», — сказала леди Вентворт, останавливаясь перед трудным ударом. «Отвратительная была зима». Она нанесла удар, повернувшись лицом от стола и за спину, которую выгнула гибко, как девушка. Шары безошибочно устремлялись к цели, и после мягких щелчков и ударов о борт следовали два плюха. «Поставьте красный обратно, не могли бы вы, Энтони?» Она пересекла комнату на бесшумных резиновых подошвах… Огромные счёты отсчитывали партию за проигранной партией. Весь мир, казалось, сократился до этой сумрачной комнаты с её светящимся зелёным четырёхугольником, медленными завитками нашего сигарного дыма под лампами, мерцающим светом камина и катящимися шарами. Свет выхватывал то брошь, то медальон, пока наша хозяйка безжалостно двигалась взад-вперёд, выполняя свою неторопливую, сокрушительную работу. Чай, принесённый экономкой и двумя ирландками (очевидно, близнецами), не был помехой. Леди Вентворт подняла серебряную крышку. «О, хорошо», — печально пробормотала она. — «Маффины». Мы ели их, не выпуская кия из рук, и побоище продолжалось. Она выглядела разочарованной, когда ночь, уже давно и незаметно наступив, пришло время уходить. Почему бы нам не остаться и не разделить трапезу, как придётся… Её стройный силуэт и старомодный головной убор темнели в дверном проёме, и она всё ещё держала кий в руке, когда помахала нам на прощание. Мы уехали сквозь бурные складки лесистой местности. 1950-е ждали за парковыми воротами. А меж тем смутные отряды из Аравии сновали среди промокших деревьев. Белки дюжины глаз сверкали истерично или на мгновение застывали в свете фар. Затем, развернувшись и заметавшись, они исчезли в темноте, словно дождливые призраки.
Надвигающийся Миссолонги, пока мы слонялись по Астакосу и размышляли о наших невзгодах, вызвал в памяти всё это.
Я написал владельцу из Англии, и он прислал дружелюбный ответ. Да, сказал он, он очень хочет отправить туфли знаменитого лорда Байрона его потомку, но боится, как бы драгоценные реликвии не пропали в пути; лучше подождать, пока не найдётся надёжный посланец. С тех пор всё затихло. Что ж, думал я в Астакосе, я смогу всё уладить через день-другой, когда придёт лодка. Я просто спрошу дорогу к дому господина…
Вот в чём была проблема! Какого господина? Я забыл имя. В таком маленьком городке, как Миссолонги, это не должно быть трудно. Но, чтобы ничего не оставлять на волю случая, я пошёл на почту и отправил телеграмму леди Вентворт.
Её ответ ждал меня в миссолонгийском отделении «до востребования»: «Очень досадно, — гласил он, — переписка затерялась, удачи. Вентворт». Я спросил мужчину за стойкой, не знает ли он кого-нибудь из сограждан, у кого есть пара байроновских туфель. Нет, он никогда о них не слышал, как и его коллеги, даже сам почтмейстер. Они и другие люди на почте были полны участия. Слова «та папуцья ту Лорду Вирону» — «туфли лорда Байрона» — начали жужжать по всему зданию. «Спросите в ратуше. Там есть кое-какие байроновские вещи. Мэр, возможно, знает…» Мэр, представительная фигура в очках, тоже ничего не знал. Мы удовольствовались тем, что уставились на скудные байроновские реликвии в стеклянных витринах. Там был срез последней уцелевшей ветви вяза, под которым поэт отдыхал в Харроу, конверт, адресованный знакомым почерком, пожелтевшим от времени, «Достопочтенной миссис Лей, Сикс-Майл-Боттом, Ньюмаркет», письмо, начинавшееся словами «Моя дражайшая Кэролайн», документ, объявляющий Байрона почётным гражданином города, портрет его дочери, Августы Ады, ещё девочкой, памятный гимн Соломоса и листовки, возвещавшие о его смерти, акватинта Ньюстедского аббатства и другая — «Тень Байрона, созерцающая руины Миссолонги». Третий эстамп, изданный в 1827 году, изображал архиепископа Германоса, поднявшего знамя восстания в Калаврите. Борода и облачения смутно напоминали атрибуты православного иерарха, но фоном служил устремлённый ввысь, в стиле Бекфорда, комплекс пик, трифориев, окон-клерстори и увенчанных крестоцветом фиалов — красноречивое доказательство того, насколько смутно Западная Европа представляла себе, какой была Греция во время затмения османской власти.
Но нигде не было ни следа туфель. Мы обошли всё — духовенство, полицию, различные банки. Не было почти ни одного бара, где бы мы не заказали по глотку, прежде чем приступить к расспросам. В отчаянии мы даже останавливали на улице случайных прохожих.
Сильно расстроенные, за столиком ресторана возле статуи президента Трикуписа под сенью пальм, мы едва притронулись к заказанному на обед осьминогу, проглатывая стакан за стаканом холодного пива «Фикс», чтобы восполнить солёный потоп, который зной извлекал из каждой поры. Мы томились во время урывками взятой сиесты и выходили на улицы задолго до того, как город просыпался, и вскоре оказались у «Кипос тон Ироон» (Сада Героев). Мне уже начало казаться, что разговоры в Крэббете и переписка были всего лишь галлюцинациями.
Этот Сад Героев — место волнующее. Там, среди поникших и запылённых летних деревьев, стояли мраморные бюсты и памятники героям Миссолонги. Тот факт, что статуя лорда Байрона — единственная здесь в полный рост — удостоена центрального места в этом Вальхалле, свидетельствует о том, сколь важен Байрон в глазах греков. Там и сям разбросаны также памятники другим филэллинам, сражавшимся или павшим за освобождение Греции: многочисленным немцам, французам, американцам, англичанам и — чему символом служит огромный гранитный тотем, окружённый валунами — шведам. Со всех сторон, смешиваясь с этими гостями-воинами, виднеются великие греческие паладины Осады.
Мы сидели довольно уныло на невысокой наружной стене, размышляя, как возобновить наши поиски, как вдруг шорох цветных оборок и жалобное бормотание возвестили о приближении цыганки. Но нам было не до гаданий, и когда, наконец, изгнанные настойчивостью её причитаний, которые не смогла остановить и поданная милостыня, мы устало поднялись, чтобы вернуться в город, она зловеще посмотрела нам в лица и сказала, что видит на них написанными несчастье и неудачу. Ещё более удручённые этим известием, мы вернулись в наше жилище.
Но она ошиблась. Нас ждала хорошенькая молодая женщина. Её лицо просияло, когда мы появились: не мы ли ищем туфли лорда Байрона? Она слышала, что мы расспрашивали о них. Они принадлежат её дяде. Она назвала нам его имя. Я сразу же узнал в нём моего корреспондента. Не могли бы мы зайти к нему домой через час?
Умеет ли плавать утка? (обиходное английское выражение, означающее что-то типа «само собой» – прим. пер.)
Мы поднялись по лестнице в гостевую комнату добротного дома из жёлтого камня неподалёку от того места, где стоял дом, в котором умер Байрон. Ставни были всё ещё закрыты от послеполуденного зноя. Добротная викторианская мебель, украшенная салфетками на спинках и подлокотниках, выступила из теней вокруг приветливой фигуры нашего хозяина. Это был крупный и крепкий мужчина лет шестидесяти-семидесяти, с торчащими чёрными бровями и курчавым пушком седых волос, с простой и дружелюбной манерой старого капитана, которым он, по сути, и был. Его племянница находилась там с лейтенантом артиллерии, своим женихом. Щегольство их одежды пристыдило наши уставшие дорожные наряды. Племянница хлопотала, соблюдая церемониал визита: разложила по ложечкам вишнёвое варенье, затем подала стакан воды, напёрсток кофе и капельку мастики. Будучи менее забывчивым, чем я, наш хозяин немедленно вежливо приветствовал меня по имени и извлёк мои письма, он также положил на стол, среди прочих сокровищ, аккуратно сшитый холщовый свёрток около фута длиной, от которого мы не могли отвести глаз; старательными буквами нестираемыми чернилами, начертанными рукой, непривычной к латинице, были выведены слова: «Баронессе Вентворт, Крэббет-Парк, Три-Бриджиз, Суссекс…»
Я поздравил его с тем, что он разыскал потомка Байрона, и спросил довольно осторожно, как байроновские туфли попали к нему. Унаследовал ли он их?
«Нет», — сказал он. — «Хотя мои дед и бабка, оба миссолонгиоты, должно быть, часто видели лорда Байрона. Ещё бы, моему деду было сорок два года во время осады, а бабушке было тридцать. Он родился в 1784 году и умер в возрасте ста четырёх лет, когда мне было три года! Ста четырёх лет! У него были довоенные кости! Προπολεμικά κόκκαλα! Не то, что наши тонкие, современные… Я, конечно, не помню его, мне ведь всего семьдесят восемь, но все говорили, что он был бравым стариком. Они с бабушкой участвовали в великом исходе, пробиваясь сквозь осаждавших турок, и, слава Богу» — он сделал паузу и перекрестился, — «им удалось благополучно уйти. Это его ятаган». Он протянул мне изогнутое оружие с чеканными серебряными ножнами и раздвоенной костяной рукоятью. Я вытащил клинок и провёл пальцем по зазубренному лезвию, гадая, не этот ли край зазубрился, когда он прорубал себе путь в тот страшный день. Вот его пистолеты — мы поиграли с тяжёлой парой пистолетов, почти прямых, украшенных филигранью, с рукоятями, оканчивающимися грушевидными набалдашниками из янинского серебра. А это его «баласка» — металлический мешочек, в котором они хранили пули. А вот его пороховница. А это его пенал с маленькой чернильницей; крышка открывается с щелчком — всё серебряное! — хотя он был не большой любитель писать. Но все их носили, даже те, кто совсем не знал грамоту, засовывали за пояс, — сказал он с улыбкой, делаю жест к животу — для удали, «για λεβεντιά». Чем больше было за поясом, тем лучше. Что ж, мои, с позволения сказать[5], дед и бабка благополучно ушли, а после Наваринского сражения, когда буря улеглась, вернулись и занялись судоходством. Сначала в небольших масштабах. Затем он построил всё больше и больше каиков, перевозя грузы и торгуя вверх и вниз по заливу и на Ионических островах. Особенно с Закинфом — наш город всегда был тесно связан с этим местом, — а затем и в Эгейском море, и, наконец, по всему архипелагу и Средиземноморью. То были хорошие времена. Мой отец продолжил дело, и я тоже. Видите этот дом? Он был построен ещё при моём отце, и каждый его камень, каждый камень, был привезён на наших собственных судах из… — Угадайте откуда? Из Савоны, в Италии, близ Генуи! Каждый камень. — Он постучал согнутым суставом по стене за своим стулом. — Вот! Такой же крепкий и основательный, как тогда, когда был построен!
Пока он говорил, мы старались не слишком откровенно глазеть на холщовый свёрток. Становилось темнее, его дочь открыла ставни. Виноградно-зелёный вечерний свет полился внутрь сквозь противомоскитную сетку. «Теперь всё изменилось, — продолжал он. — Мы уже не те, что были, хотя крыша над головой у нас всё ещё есть. Но вот то были времена! У них было всё! Они могли привязывать своих собак верёвками из колбасы».
Он замолчал, словно всё уже было сказано. Вечерний свет, хлынув внутрь, открыл, что его правый глаз пострадал от какого-то происшествия на море, что создавало иллюзию подмигивания. После долгой паузы я рассеянно провёл указательным пальцем по верху холщового свёртка.
«Ах, да, — со вздохом сказал наш хозяин. — Туфли лорда Байрона… Вот как они попали ко мне. Когда Ο Βύρων (Байрон по-гречески – прим. пер.) был в Миссолонги, он любил ходить на утиную охоту в лагуне на μόνόξυλο — одной из тех долблёных лодок, которыми до сих пор пользуются, — принадлежавшем молодому лодочнику по имени Янни Κάζις. У Κάζις было три дочери. Две из них вышли замуж и уехали из нашего города, а третья ушла в Иерусалим, — он указал в окно, — и стала монахиней в православном монастыре. Много лет спустя она вернулась. Это была хилая старуха, кожа да кости, в монашеском облачении. Её семья разлетелась по ветру, и ей некуда было идти, поэтому я предоставил бедной старухе комнату в своём доме. Это было в 1920-м — или, может, в 1921-м? Как бы там ни было, она жила с нами последние несколько лет своей жизни. Перед самой смертью она отдала мне эту шкатулку — он вытащил из-под стола потрёпанный сундучок, — а в ней были эти бумаги, книги и туфли лорда. А ещё икону Святого Спиридона, которую я повесил в соборе». Пожелтевшие и засиженные мухами бумаги оказались траурными листками, изданными Временным правительством Западной Греции и подписанными Маврокордато, извещавшие о смерти лорда Байрона и предписывавшие салют из тридцати семи пушек — по залпу на каждый год жизни поэта — и трёхдневный глубокий траур, несмотря на приближавшийся праздник Пасхи. Книги оказались замусоленным православным миссалом и двумя духовными сочинениями, все глубоко заплесневелые.
«Туфли, — продолжал он, — лорд Байрон подарил её отцу. Байрон носил их дома, когда отец отвозил его на лодке обратно из лагуны. Κάζις никогда их не надевал, а хранил как священные реликвии, и когда умер, отдал их своей дочери. А когда и её дни кончились, она отдала их мне в благодарность за кров и стол. Мы похоронили её, и вот они здесь. Она была хорошая старуха, и пусть земля будет ей пухом».
Он, казалось, не решался развязать аккуратный свёрток, но наконец кончиком дедова ятагана разрезал стежки на холсте и начал разворачивать папиросную бумагу. Мы все подались вперёд.
Возможно, помня о греческом костюме Байрона в Крэббете, я ожидал увидеть пару царухий — тяжёлой горной греческой обуви с клювастыми носами, окованной, иногда с бархатными кисточками на мыске, которая традиционно носится с фустанеллой. Но когда последний слой папиросной бумаги был снят, две выцветшие вещи, которые мой хозяин осторожно вложил мне в руки, оказались лёгкими, изящными, выцветшими туфельками с подошвами из сафьяна и верхом, вышитым нежным перекрёстным узором из жёлтого шёлка, с загнутыми вверх носами на восточный манер. Они навевали мысли о Марокко или Алжире, о коврах и решётчатом сумраке, а не о скалистых этолийских предгорьях. Или, ещё больше, о туфлях в восточном вкусе, которые щёголь эпохи Регентства мог бы купить в Берлингтонской аркаде или у какого-нибудь модного сапожника или галантерейщика в галереях Генуи или Венеции… Два хрупких трофея переходили из рук в руки в молчании. Что-то в них вызывало мгновенную убеждённость. Когда мы перевернули их и осмотрели тонкие подошвы, эта убеждённость окрепла: стоптанные части подошв на каждой туфле были разными. На левой — обычными; на правой — отпечаток был иным, особенно в подъёме. Мы указали на это владельцу, но, поскольку он никогда не слышал, чтобы ноги Байрона чем-то отличались от обычных, это вызвало у него лишь вежливый интерес. Для нас — возможно, потому что мы были так близко от места душераздирающих последних мгновений жизни поэта, возможно, из-за наших тщетных поисков и внезапной простоты их разрешения — эти скромные реликвии были пронзительно и в высшей степени трогательны. Казалось, что этот странный молодой человек, как называл его Хобхаус, прихрамывая, вошёл в сумеречную комнату…
Зажглись лампы, и когда мы сфотографировали, измерили и зарисовали туфли, наш хозяин снова завернул их с видом лёгкого смущения. Наконец он признался, что теперь, когда дело дошло до точки, он не в силах позволить им покинуть семью: его племянница собирается замуж — «Она берёт в мужья вон того молодого палликари», — сказал он, помахав туфлями в сторону лейтенанта, — «и я хочу сделать их частью её приданого. Они смогут передавать их своим потомкам, а те — своим, и так до бесконечности…» Ему было совестно, что он передумал. Мы заверили его, что никому и в голову не придёт его винить, и уж меньше всего — праправнучка Байрона. Она пожелает молодой паре удачи, процветания и дюжину отпрысков, как и мы. Его смущение исчезло в одно мгновение. Мы выпили по последнему стакану мастики, стоя, за будущую свадьбу. Затем, бросив последний взгляд на туфли и обменявшись рукопожатиями крепкими, как тиски, мы покинули нашего хозяина, который всё ещё держал туфли в руках и желал нам счастливого пути. Город был уже совсем проснувшимся от вечерних дел, и мы чувствовали себя такими же воодушевлёнными, словно увозили эти неуловимые трофеи с собой.
Успех наших поисков поднял наше настроение. Миссолонги, когда мы устроились под усталыми пальмами, приобрёл непривычный вид надежды и очарования. Это был мерцающий мир огней под бледнеющим небом Тьеполо. Я немедленно уселся писать отчёт о нашей находке моему издателю Джону Мюррею (тёзке и правнуку друга и издателя Байрона). Я вложил в письмо зарисовки и обводки и пообещал выслать фотографии, как только их проявят. Я также попросил его сравнить их с байроновской обувью, хранящейся в его владении — его здание — это пещера Аладдина из реликвий поэта — и проконсультироваться с другими друзьями и экспертами, особенно с сэром Гарольдом Николсоном и Питером Квеннеллом. Затем я написал в Крэббет — плохие и хорошие новости.[6]
Жаль, что я не перечитал книгу Гарольда Николсона «Байрон: Последнее путешествие»[7] — как сделал это, прежде чем приступить к этим страницам. Я бы обнаружил много полезного для себя. Ибо автор, готовивший свою книгу в начале двадцатых годов во время научного визита в Миссолонги, подружился с неким Арамандиосом Сустасом, директором городской школы в Миссолонги и живым хранилищем сведений о последних днях поэта. Как же я упустил из виду расспросить местных учителей — даже если они уже не те, что прежде? Обычно в таких случаях я обращаюсь к ним в первую очередь, и редко напрасно. «Господин Сустас, — пишет сэр Гарольд, — был другом Кости Газиса, девяностолетнего лодочника, который, будучи мальчишкой, почти ежедневно перевозил Байрона через лагуну к тому месту, где у оливковой рощи ждали лошади. Газис перед своей смертью тщательно и неоднократно пересказывал господину Сустасу… как Байрон, когда они вместе, задыхаясь, гребли обратно вечером, всегда пел странные западные песни[8] и как в последний день, когда он таким образом перевозил генерала, тот сидел молча, дрожа на корме…» Я читал, что Байрон и граф Гамба во время последней прогулки верхом попали под грозу. Когда они присоединились к Газису и его каноэ, они были насквозь мокры от дождя и пота. Пока они медленно и тяжело гребли домой через лагуну под ливнем, начался сильный озноб… остальное нам известно. Так же я знал, что Костас Газис умер в 1890 году.
А наш теперешний хозяин говорил, что получателя туфель звали Янни Κάζις и что именно для охоты на уток приплывал лорд Байрон в лагуну на его лодке. К тому времени верховая езда, плавание и стрельба по бутылкам были единственными спортивными развлечениями Байрона. Простая ошибка. Иоаннис и Константинос — самые распространённые христианские имена в Греции. Сокращённо Янни и Коста — они соответствуют Ивану и Петру, и их легко перепутать. Наконец, Κάζις и Γάζις: в устах некоторых греков К и Г почти неразличимы. Костас Γάζις и Янни Κάζις — явно один и тот же человек. Так лодочник нашего хозяина и его далеко забредшая дочь выступают из тени, а сами туфли легко обретают подлинность.
Почему, недоумевали мы, расправляясь с кефалью под захудалыми пальмами, выслеживание этих неважных памятных безделушек наполняет нас таким острым удовольствием и волнением? Ответ таков: ничто, связанное с Байроном, даже пара туфель, не лишено интереса полностью.
Он завладел нашими мыслями и разговорами на протяжении всей второй банки рецины, которую нам прислали сидевшие за соседним столиком миссолонгиоты. На окраине этого архипелага столиков трое стариков из гор уже некоторое время пели клефтскую песню в честь Марко Боцариса, великого вождя Западной Греции в Войне за независимость, которую я всегда любил. Байрону не довелось встретиться с ним: он был застрелен в голову во время атаки на турок при Карпениси через несколько часов после того, как написал письмо поэту. (Байрон взял к себе на службу многих своих сулиотов в килтах, и они оказались ещё той обузой.) Это была именно та протяжная, заунывная песня в минорной тональности, чьи переливы в устах его сулиотской свиты смущали и раздражали западных знакомых Байрона. Для этих взыскательных ушей, но не для Байрона, она звучала верхом варварства… Неудивительно, что мы говорили о нём. Байроновские вехи усеяли наше путешествие по северо-западной Греции, словно подсказки в охоте за сокровищами: Янина, Додона, ущелья Пинда, монастырь Зица, Ахерон, Сули, Парга, Ахерусийская равнина, Кефалония, Превеза, Амбракийский залив, Акарнания и, наконец, Этолия, где, едва через пятнадцать лет после его первых скитаний, его странствия остановились навсегда. Топонимы «Паломничества Чайльд-Гарольда» были этапами того беспечного путешествия по Греции с Хобхаусом в возрасте двадцати одного года: странствия, столь же далёкого тогда от обычного Гран-тура и столь же авантюрного и редкого (таким широким океаном казалась Адриатика, такими грозными — Акрокеравнские горы), как сегодня путешествие из Афин в Гиндукуш. Их маленькая кавалькада вилась по краям легендарной красоты и великой дикости. Высокие хребты, низвергающиеся водопады и поросшие кустарником ущелья преграждали им путь. Эпир в то время, как и вся северо-западная Греция, находился в руках Али-паши: ужасные албанцы визиря тиранили низины, клефты и арматолы обитали на скалах, твердыни Сули пребывали в вечном мятеже. Это был мир раздоров, засад, мести, горящих деревень, резни, сажания на кол и отрубленных голов. Эта часть Греции была ареной одних из самых драматических событий в истории и мифах. Имена и напоминания о великих днях Древней Греции были повсюду, но, превыше всего, греки всё ещё жили здесь. Он сумел разглядеть среди руин, в кажущейся покорности равнинных жителей и в свирепости горцев убедительные послания величия и рабства и намёк на будущее воскресение — воскресение, которому суждено было случиться раньше и затронуть его гораздо ближе, чем он мог когда-либо думать. Здесь было вдоволь сырого материала для одиноких раздумий, парящих описаний, язвительных обращений и зажигательных заключений. Когда «Чайльд-Гарольд» вышел три года спустя, всё это — величественно гремящее в тех спенсеровых строфах (последняя стопа каждой строфы, в зависимости от настроения, звучала то как двойной удар, то как далёкое эхо), это вторжение в неведомый мир, сдерживаемая ярость, с которой оно было осуществлено, атака и аргумент, вызывание образов и впечатление сдерживаемой опасной силы — обрушилось на Лондон, а позже и на весь мир, словно взрыв. Никто не видел и не слышал ничего подобного, и его миф вырос за одну ночь. И сегодня, когда мы так хорошо знаем его, его ритмы и образы поражают силой метрически преображённого слияния Делакруа и Берлиоза и дают нам более чем намёк на то, каким должен был быть его первый удар.
Как удивились бы, как сильно удивились бы и опечалились бы хулители Байрона в Англии, если бы могли заглянуть в будущее! Со времён Греческой войны за независимость Англия пользуется исключительным преимуществом в любви греков; чувство, уникальное в суровом мире международных отношений. Веские причины поддерживают этот лестный образ[9]. Огромный добровольный заём, собранный частными лицами в поддержку греческой борьбы против турок, участие английских филэллинов — хотя, к чести остальной Европы и Америки, они были не единственными — в самих боевых действиях, уничтожение по приказу Кодрингтона турецкого и египетского флотов при Наварине, положившее конец долгой войне, политика Каннинга и Гладстона, возвращение Ионических островов и последовательная прогреческая политика с тех пор. Недавние подтверждения этих связей и их проявления — союз Греции с Великобританией в двух мировых войнах. Этот послужной список впечатляет и делает честь обеим сторонам.
Но если бы в течение последних ста лет кто-нибудь спросил любого случайного грека, почему существует это чувство, ответ — с ноткой удивления наивности вопроса — был бы и остаётся таким: лорд Байрон. Его репутация в Англии прошла через множество воплощений. Здесь же всё было иначе: весть о его смерти, распространяясь по унылым улочкам Миссолонги в тот дождливый и грозовой вечер, посеяла смятение. Его имя, уже знаменитое, взмыло ракетой на греческий небосклон и утвердилось там как неподвижная звезда, чьё сияние становится ярче с годами. «О Вирон», «Лордос Виронос» или, более изысканно, «О Байрон» — теперь это греческое достояние. Тысячи детей крестят этим именем, и его лицо так же знакомо, как лицо любого героя древней или современной Греции. Каждый английский путешественник, сколь бы скромен и невзрачен он ни был, и знает он о том, заслуживает или хочет этого или нет, является бенефициаром отражённого фрагмента этой славы. Интересно, добивалась ли какая-либо другая историческая фигура подобного места в стране, не являющейся его собственной?
Осведомлённые голоса иногда подвергают сомнению чувства Байрона к Греции. Он был яростным критиком каждой страны, о которой писал, причём Англия возглавляла его список, и он был не более слеп к недостаткам Греции, чем сами греки. Но его негодование по поводу поверхностной критики страны было реакцией человека, чьи привязанности и преданность были глубоко вовлечены. Его жизнь достигла стадии, когда смерть, возможно, казалась её единственным логическим решением. Даже если бы это было не так, дело Греции призвало бы его. Они были единственным народом, среди которого он был по-настоящему счастлив. Он намеревался умереть за Грецию, но он был полон решимости помочь ей всеми своими силами. Инстинктивное греческое толкование его поступков — это справедливый приговор.
Его последнее стихотворение, написанное в день его тридцать седьмого рождения и незадолго до смерти, несомненно, является искренним отражением его чувств.
Дух битвы в воздухе царит –
В нём Греция, и меч, и стяг; –
Спартанец, поднятый на щит,
Свободен так.Проснись, мой дух! – и мне яви
Отеческой отваги пыл, –
Эллинов кровь в моей крови, –
Я греком был!Но похоть надо охладить,
Долой браваду и парад! –
Не соблазнит кокеток вид,
Красавиц взгляд.Жалеешь юность? – не живи! –
Земля для славной смерти есть:
Иди на битву и умри,
Погибни здесь!Кто ищет, тот найдёт, – тебе
Могила воина подойдёт, –
Иди, и покорись судьбе, –
Покой придёт.
(в переводе Вячеслава Чистякова – прим. пер.)
Столики у статуи Трикуписа пустели, и дым наших сигарет, пока мы говорили, поднимался не колеблясь в безветренную ночь. Соседи, приславшие нам вино, и трое косматых певцов из гор были единственными, кто ещё оставался. Кто-то из первой группы поймал наш взгляд.
«Вы нашли их?» — спросил он.
Мы на мгновение растерялись. Наши мысли, всё ещё занятые Байроном, отвлеклись от наших поисков.
«Туфли? Вы в конце концов их получили?»
Мы рассказали им всю историю. Горцы слушали с интересом.
«Эх! — сказал один из угостивших нас вином. — Он был удивительным человеком. Истинным героем».
«О Виронос? — сказал один из горцев. — Δικός μας είναι. Он наш».
«Конечно, он наш», — сказал другой и торжественно поднял свой стакан с рециной. «Да будет память о нём вечной. Αἰωνία ἡ μνήμη του».
«Аминь», — поддакнули остальные. «Аминь, аминь».
Послесловие
У поэтов бывают странные посмертные судьбы. Мой старый друг Танти Родоканаки (увы, ныне покойный) рассказал мне следующее. Когда Руперт Брук (английский поэт, прославившийся своими идеалистическими военными сонетами периода Первой мировой войны, умер в возрасте 28 лет – прим. пер.) умер на острове Мудрос в 1915 году, его тело было похоронено на западе Скироса — острова, на который он при жизни ни разу не ступал. Скириоты гордятся его присутствием. Хотя о нём мало что известно, его имя почитается вторым после имени покровителя острова, Святого Георгия. Он даже упоминается в островных песнях. Во время визита несколько лет назад Родоканаки любовался уединённой оливковой рощей, укрывающей могилу поэта. Когда он читал надпись на надгробии, к нему обратился старый пастух, пасший свои стада в окрестных лесах. «Я вижу, вы любуетесь могилой ό Μπρούκις, — сказал он. — Он был великим поэтом. Мы рады, что он с нами. Он был хорошим человеком».
Заинтригованный убеждённостью его тона и желая узнать, насколько много ему известно, Родоканаки спросил, что он думает о его поэзии.
«Я, к сожалению, никогда ничего из неё не читал, — ответил пастух. — Я не силён в грамоте и иностранных языках. Но вы могли бы сказать, что он был великим человеком. Видите вон ту старую оливу? Это было его дерево».
«В каком смысле?»
«Он имел обыкновение каждый день сидеть под ним и писать стихи».
Не желая противоречить, Родоканаки спросил, уверен ли он, что они говорят об одном и том же человеке.
«Конечно, уверен! Ο Μπρούκις имел обыкновение безмолвно бродить по лесам — сама картина старомодного английского джентльмена».
«Как он выглядел?»
«Величественно, сэр, — ответил пастух. — Высокий, достойный, длинные волосы, горящие глаза и длинная белая борода».
