Предлагаемый очерк — живое свидетельство человека, который ещё застал традиционный уклад понтийских греков. Автор описывает летнюю жизнь в горных «пархариях» — высокогорных пастбищах, куда жители прибрежной Сурмены переселялись на три месяца, спасаясь от зноя. Это не сухое этнографическое исследование, а тёплое воспоминание, пронизанное любовью к родному краю и щемящей ностальгией. В тексте сохранены оригинальные понтийские названия, которые помогут вам прочувствовать уникальный говор и колорит этой исчезнувшей культуры.
Сейчас, когда мы здесь, в Афинах, изнываем от невыносимой жары, шипим, как улитки на огне, и плаваем в собственном поту, а по ночам всё равно дышим горячей вонью, которую источают мрамор и асфальт, — давайте хоть немного вспомним наши прекрасные пархарии (παρχάρια), где прошли лучшие лета нашей юности. Авось воспоминания о тамошней прохладе и ледяной воде освежат нас хоть мысленно.
Я напишу только о сурменских пархариях, а точнее — о пархаре (παρχάρι) Тзос (Τζώς), куда мы ездили почти каждое лето. О других пархариях, что были в иных местах, пусть расскажут те, кто их знал и там жил. И, конечно, те, кто проводил лето на знаменитых, воспетых в народных песнях Понта пархариях Кромни (Κρώμνη) и Санты (Σάντα) с их хрустальными водами, не преминут исполнить свой долг.
В Сурмене (Σούρμενα) сборы на пархарии начинались ещё до окончания экзаменов в Центральной школе, а после них уже шли постоянно. За много дней до отъезда и дети, и взрослые начинали готовиться. Дети запасались разноцветной бумагой и толстыми нитками, чтобы мастерить «петалихтрес» (πεταλίχτρες — воздушных змеев), а также палками и деревяшками для знаменитой игры в «цолтику» (τσόλτικα). Взрослые же заботились о продуктах — чтобы хватило надолго.
Дорога была приятной, длилась около восьми часов, и шли почти всегда пешком, разве что какая-то особо важная персона или больной ехали верхом. Путь лежал через Килиму (Κύλιμα), Агулет (Αγουλέτ), Харманья (Χαρμάνια), подъём Греи (Γραίας τον ανήφορο), потом мимо Кьорванья (Κιορβάνια) — и доходили до Агач-паси (Αγάτσ-πασή). Оттуда — в Челик-тизи (Τσελίκ τιζί), и наконец добирались до Тзоса, нашего пархара. Если же подняться ещё выше, миновав Таслы (Τασλί), можно было попасть в Погалу (Πογαλού) — другой пархар, поменьше, чем Тзос.
Вздумай я описывать постоянно сменяющие друг друга красоты природы по пути — мне бы по шапке дали. Для такого нужна кисть большого мастера, которой я, увы, не владею. Да я и не собираюсь писать художества — мне просто хочется рассказать, как хорошо и беззаботно текла наша жизнь в пархариях.
Итак, мы прибываем в Тзос. Прибываем уже в сумерках, усталые с дороги, и надо просто лечь спать.
Утром, ещё затемно, нас будил «порозан» (ποροζάν — пастуший рожок). Пастух созывал хозяек, чтобы те отправляли скотину в «нахир» (ναχίρ — на пастбище), указывая место сбора — в зависимости от того, куда двинется стадо. Мы вставали, пили молоко и вместе с другими ребятами шли в поле играть, а к полудню возвращались в нашу хижину.
Тзос раскинулся на плоскогорье. Вся округа на большом пространстве была совершенно голой — ни деревца, ни кустика, только зелень покрывала всё вокруг. Это была странная, густая, игольчатая трава, ровная, высотой в четыре-пять сантиметров, словно бесконечный жёсткий зелёный ковёр.
Хижины там были очень простые: стены без глиняной обмазки, без потолков. Вместо черепицы — тонкие узкие доски, которые назывались «хартомата» (χαρτώματα). Внутри хижина делилась на три части: собственно дом, кухня (она называлась «ханека» — χανέκα) и чулан (κατώι). Только в последние годы мы начали строить дома, как в Сурмене, и появилась настоящая черепица.
Вода в Тзос была кристально чистая и ледяная — стакан залпом не выпьешь. Было два источника: Мейтан-суи (Μεϊτάν-σουή) и Попайордан-суи (Ποπαγιορδάν-σουή).
Главными играми для детей (да и для взрослых, которые в пархариях тоже становились детьми) были «петалихтрес» (πεταλίχτρες), «цолтика» (τσόλτικα), которая делилась на разные виды с разными названиями: Тикме (Τικμέ), Сифтири (Σίφτιρη), Теневира (Τενεβίρα) и другие. Ещё играли в «Майю» (Μάγια), в «Пиртулум» (Πίρτουλουμ), а когда ходили в горы и в Челик-тизи — устраивали «суртарисма» (σουρτάρισμα).
Совершали походы в Раши (Ραχ̌ή — горы), где была река и можно было рыбачить, а также на Матур (Ματούρ) — самую высокую вершину окрестных гор, откуда видно море. Сурменцы с гордостью утверждали, что именно с Матура «Десять тысяч» Ксенофонта, увидев море, закричали своё знаменитое «Θάλαττα! Θάλαττα!» («Море! Море!»).
В общем, три месяца, проведённые в этом земном раю, дарили нам новые силы, чтобы зимой снова вступать в битву за существование.
Как же прекрасны были наши края! Как же прекрасны были наши пархарии! Тогда, быть может, мы и не понимали, какими сокровищами владели. Но сегодня, после того как мы объездили столько мест, сравнение с ними лишь подтверждает, сколь многое мы потеряли.
Ας σόν παρχάρ’ εχ’ κι έρχεται εγάπην γάλ̤α-γάλ̤α – А вон там, в пархаре, любовь подступает тихо-тихо…
Фемистоклис Мурузис
Источник: «Pontiaka Fylla», март 1935 года
Спасибо