«Прости меня, дедушка…» — эти три греческих слова, произнесённые сквозь слёзы свирепым турецким беем, потрясли старого священника до глубины души.
Что скрывается за маской грубого мусульманина? Кто такие «клосты» — тайные христиане Понта, веками жившие под чужим именем?
Маленькая, но удивительная история о вере, мужестве и силе тайной литургии среди враждебного окружения — в очерке Михаила Металлидиса «Из жизни Клостов Трапезунда».
Читайте. Слёзы и вера не знают границ.
Существует много примеров того, как фанатизм и христианское благочестие Клостов, проявляясь особым образом, вызывают даже сегодня восхищение, умиление и слёзы.
Один из таких примеров — тот, который я расскажу ниже, точно так, как я слышал его от покойного отца моего.
В 4–5 часах пути от Трапезунда, на крутом склоне высокой горы, которая, словно небесный метеор, была видна из всех точек Трапезунда и чья заснеженная вершина то и дело исчезала в облаках, прилепилась живописная деревушка Карлук (Χιονότοπος — «Снежное место»). Её жители — и греки, и турки — занимались в основном скотоводством, но больше всего — сбором снега, который зимой накапливали в особых колодцах, а весной продавали. В те годы, когда льдогенераторы ещё не добрались до наших краёв, эта отдалённая деревушка снабжала Трапезунд льдом. Однако, когда сезон льда заканчивался, бедные карлукцы спускались в город и продавали дрова.
Их можно было видеть каждый вечер — загорелых, румяных, верхом на усталых вьючных животных, возвращающихся в свою деревню.
Чтобы попасть в Карлук, нужно было пересечь большой мост Табак Хане (Тапахана), пройти мимо главного входа в Административное здание (Орта Сарай), оставить слева величественную мечеть, которая во времена Комнинов была церковью и почиталась как Богородица Хризокефалос («Златоглавая»), пересечь другой большой мост Занос (Занос Кёпрюсю) и выйти на большую площадь Капак Мейдан, а оттуда уже двинуться по дороге к деревне. Той же дорогой до определённого места шли и те, кто направлялся в Китарену, Аргали, Холоманну, Платана и т.д.
Священник Карлука, почтенный старец, не мог прожить на те скудные приношения, которые давали ему благочестивые прихожане, и тоже время от времени спускался в город и продавал воз дров.
Однажды ранним утром священник, как обычно, спустился продавать дрова в город. Впереди — осёл, позади — он сам, покрикивая «цо-цо», невыспавшийся и обессиленный от усталости, он вошёл в город и оказался прямо перед воротами административного здания — Орта Сарай.
Как раз напротив здания находились две большие турецкие кофейни, где собирались все турецкие государственные служащие, адвокаты, стряпчие, арзухалджи (составители прошений) и всякие беи из окрестных турецких кварталов — Кале Иджи, Тапахана, Занос и других. Утром, днём и вечером эти кофейни гудели от стука нардов и бульканья кальянов.
И вот, когда священник поравнялся с этими кофейнями, один из беев, завсегдатаев, с грубым, свирепым и оскорбительным видом крикнул ему:
«Улан, папаз, каджэ вериорсун отунлары?» — то есть: «Почём продаёшь дрова?»
Перепуганный старый священник от этого дикого окрика ответил полусорванным, дрожащим голосом:
— Три гроша, эфендим.
«Улан!!!» — снова раздался голос бея. — Что ты мне тут три гроша толкуешь? — и, придав голосу более резкий, более повелительный тон, сказал: — Давай за два гроша и «джек пакалым» (пошли, посмотрим), до самого дома.
Измученный долгой дорогой, ошеломлённый и испуганный свирепым видом бея, загипнотизированный его командой «джек пакалым», буквально развалина — и физически, и душевно — священник бессознательно и безропотно последовал в указанный переулок под хохот и насмешки остальных посетителей кофейни. Некоторым из них даже доставляло особое удовольствие видеть, как бей оскорбляет бедного священника.
Вскоре священник и бей — «живое существо» со своим «животным» — скрылись в мощёных переулках соседнего турецкого квартала. «Гель бурдан, гит сюрдан» (иди сюда — иди туда), наконец они добрались до узкой улочки и там — до больших ворот.
Бей приказал священнику разгрузить дрова. Тем временем большие ворота открылись, и старый священник, согнутый больше тяжестью унижений, чем возрастом и усталостью, начал понемногу носить дрова во двор. Но не успел он сделать первый шаг, как его встретил новый шквал брани и унижений:
«Улан хайван» (Эй, животное!) — закричал бей. — Ты что, не знаешь, что животные ценнее, чем вы, гяуры? Как ты смеешь оставлять животное усталым и голодным на улице? Заведи его во двор, быстро, и дай ему немного травы поесть!
Священник, буквально марионетка в руках бея, разрывался на части, выполняя приказы. Он завёл осла во двор и снова принялся носить дрова в дом.
Но когда он принёс последнюю охапку и ещё не успел выпрямиться, чтобы перевести дух, большие ворота закрылись, и несчастный оказался запертым в доме.
Можно себе представить его отчаяние и ужас. Он решил, что настал его последний час. Колени подкосились, дыхание перехватило, холодный пот покрыл его тело.
Но всё это длилось лишь несколько секунд, потому что в тот же миг…
Доселе надменный и оскорбительный бей приблизился к нему и, упав на колени, схватил его руки и целовал их, плача. Сквозь слёзы и рыдания можно было разобрать лишь три слова, три греческих слова: «Схора ме, паппули» («Прости меня, дедушка»).
Обезумевший от страха священник думал, что это сон. Он смотрел то на бея, то на дверь, то на своего осла, который беззаботно жевал траву в другом конце двора.
Но внезапно дом, до того молчавший, ожил: из внутренней двери выбежала целая толпа — женщины, девушки, дети — и бросилась подражать своему отцу, мужу, главе семьи, бею, который всё ещё стоял на коленях в ногах у священника. Они обнимали его, целовали и плакали.
Потом все вместе они взяли его и повели в дом. Там, чтобы развеять его тревоги и сомнения, его провели в столовую. В углу комнаты находился шкаф, встроенный в стену, который использовался как буфет. При помощи специальной пружины весь шкаф вместе с содержимым отодвинулся, открыв за собой хорошо ухоженную церквушку, маленькую часовенку — чистую, светлую. Иконы, лампады, подсвечники — всё сияло.
Тут-то священник всё понял. И тоже прослезился.
Дом, в котором он оказался, принадлежал Клостам, а бей, притворявшийся дикарём, был не кем иным, как фанатичным православным христианином; всё, что он делал, он делал для того, чтобы усыпить бдительность мусульман.
Бледный от волнения и потрясения, священник с глазами, полными слёз, прошептал:
— Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков…
Рыдания заглушили последние слова, и таинство продолжилось.
После молитв и водосвятия накрыли стол для трапезы. Всё это время и стар, и млад пытались всячески выказать ему своё почитание.
Был Великий пост. Они умоляли его навещать их почаще, под предлогом, что он привозит им дрова, и причащать их.
Затем, нагрузив его богатыми дарами разного рода, проводили с теми же проявлениями уважения и благоговения.
С тех пор священник часто навещал их — разумеется, с соблюдением всех предосторожностей, — чтобы совершать свои священнические обязанности в той скромной часовенке.
Об этом случае мне сообщил сам священник моему покойному отцу, который, кстати, был единственным греческим свидетелем того, что произошло вначале у кофейни — сцены с беем.
Маленькая история из жизни Клостов, Михаил Металлидис — Источник: «Pontiaka Fylla», 1935 год
