Представляем шестую часть третьей главы книги Патрика Ле Фермора – “Румели”. Глава называется “Дилемма эллина и ромея. Посещение Крита”. На русском языке публикуется впервые.
Затмение ромейской сущности унесет с собой кое-какие глупые, старые обычаи, но также и многое драгоценное и достойное почитания. В противоборствующем духе есть нечто покровительственное и несправедливое. Он присваивает себе всё добродетельное в сельской Греции. Всё же отсталое, суеверное, беспринципное, неотесанное или нецивилизованное он объединяет под рубрикой «ромейское». Это создает пресную картину Греции, сводя деревенскую жизнь к безобидному фольклору и урезая крестьянина до размеров куклы-эвзона (коллекционная кукла «Эвзон», которая представляет собой представителя греческой Президентской Гвардии в национальном костюме – прим. пер.). Греки очень восприимчивы к иностранному мнению. Они склонны направлять иностранцев к общепринято-приемлемым вещам и уводить от отсталого и неясного. Им не нужно иметь этих страхов. Чужестранцы, проникающиеся глубочайшей привязанностью к Греции, — не те, кого водят на поводке; это одиночки, чьи странствия приводят их, волею случая, бедности или любопытства, в скромные и потаенные закоулки греческой жизни. Памятники прошлого вызывают заслуженное восхищение, но не они в конечном счете завоевывают почетное место в памяти и привязанности. Это живые греки: не греки, какими они были две с половиной тысячи лет назад, и не те, какими они будут, могли бы быть или должны быть однажды, а те, каковы они есть.
________________________________________
«Право же! — слышу я восклицание какого-нибудь афинянина в этот момент. — Должны ли мы останавливать прогресс ради чудаковатого путешественника, который встречается время от времени? Отменить работу ста пятидесяти лет? Вернуть пиратство и восстановить разбойников, поощрять вооруженные фракции, гражданскую войну, убийства, малярию, неграмотность? Что еще? Леность, взяточничество, грязь, болезни, нищету, беззаконие, суеверия, земледелие каменного века, всё жалкое наследие османских времен. И всё лишь для того, чтобы обеспечить освежающую перемену после утонченности Запада? Вы, кажется, забываете, как бедна страна. Должны ли мы остановить промышленность и туризм? Прекратить строить дороги, открывать пути сообщения? А как же горцы, к которым вы, судя по вашим заявлениям, питаете такую привязанность? Спросите их, что они думают…!» Если бы я взялся за задачу опровержения собственного аргумента, я бы начал именно с этого; ибо он прав, и на его вопросы нет ответа.
«И», — мог бы продолжить мой гипотетический афинян, немного устало и с равным основанием, — «я замечаю, что мало сочувствия, или лишь несколько скупых и беглых слов, уделяется той ужасной проблеме, что стояла перед нами. Мало похвалы усилиям неоэллинистов, модернистов, западников, или как там нас называют, справиться со всем этим. Вы, кажется, забываете масштаб задачи, стоявшей перед нами, когда мы избавились от турок. Нам нужно было любое вдохновение, какое только можно было найти. Почему бы не Древняя Греция? Я думаю» — и тут я улавливаю снисходительную улыбку за голосом, — «что у нас на это такое же право, как и у остального мира. И на самом деле мы не совсем те филистеры или педанты, какими вы нас выставляете. Это правда, что многие ценные вещи приносятся в жертву. Мы знаем это и сожалеем об этом. Это неизбежно, и то же самое происходит повсюду. Но, безусловно, приобретения перевешивают потери…?»
Его слова правдивы, когда они затихают в воздухе, я осознаю, насколько сильно они подрывают мою позицию. Цивилизованные интонации этого воображаемого афинянина также напоминают мне о растущем числе греков, которые с горечью осознают эту дилемму. О людях, чувствующих безнадежность дисбаланса с мукой, гораздо более глубокой, чем всё, что может затронуть иностранца. Я вспоминаю также таких художников, как Гика, таких поэтов, как Сеферис, и целый мир литературы и искусства, который не только ассимилировал античный мир и открыл глубокие источники вдохновения в мире Византии и ромейской сущности, но и впитал всё, что может предложить Запад. Они почти — хотя, надеюсь, не полностью, ради интереса человеческого разнообразия — примирили эллино-ромейскую дилемму*.
Но прежде всего — невидимый спикер вновь напоминает о неотвратимой гибели ромейской сущности; подчеркивая блага, сопутствующие ее уходу, он почти примиряет меня с этим.
И все же…
И все же, упрямое, нераскаянное и несократимое, проромейское пристрастие остается. Его можно осудить как отсталое и эгоистичное и отвергнуть как устаревшее; но оно процветает столь же буйно, как поле плевел, посеянное годами странствий и слишком обманчиво укоренившееся, чтобы его можно было вырвать. Те далекие хребты и архипелаги внушили мне убеждение или иллюзию приближения к самым истинным и самым интересным тайнам Греции. Каждый край внес в это свой вклад: великие храмы и руины, и знаменитые летние острова, составляющие общий опыт всех посетителей; а также Македония, Пинд, Родопские горы во Фракии, зимние кордильеры у албанской границы, скалистые деревушки Загоры, зубчатый Эпир, фессалийские предгорья, внутренние земли Румели, пелопоннесские водоразделы, бездорожная Цакония, окончательная глушь Мани и целая солнечная система островов. Они не только фон для дилетантских странствий летом и весной, но и зимой, когда жизнь, терзаемая ветром и дождем или притихшая под снегом, сжимается от осеннего простора до тесных, освещенных керосиновыми лампами кружков в хижинах и пещерах. Временами это мир зимнего хаоса, возбужденный наступлениями и победами и истерзанный поражением, оккупацией и раздорами.
Эти края — не пустые пейзажи, а бэкстейдж, сцена, боковые кулисы — театра, раскинутого для самих греков: уменьшающийся, когда труппа уходит, обретающий смысл с их выходом. Пиранези и Лир помещают фигуры в свои пейзажи для масштаба, или украшения, или местного колорита, или подтверждающей детали. Здесь не так. Каждая пара глаз и каждый голос анархически отличны. Изолированные на фоне горизонтали и зигзага, увеличенные линзой света, заостренные поведением солнца, раздробленные над горящими терниями или преображенные молнией, все лица по очереди становятся протагонистами собственной драмы.
________________________________________
Крит придал моим ретроградным чаяниям окончательный изгиб. Несмотря на островную гордость жителей, их отстраненность от материка и своеобразие их диалекта и обычаев, этот остров является квинтэссенцией Греции. Греческие добродетели и пороки, под более острыми горами и более жарким солнцем, достигают точки крайнего раздражения. Это, в неосудительном смысле, с которым я пытался реабилитировать это слово, самый ромейский край из всех; последний край, который турки уступили. В другом смысле — наименее; Крит пал перед турками на два столетия позже, чем остальная Византийская империя. Эта отсрочка была последней половиной четырехсот лет беспокойного подчинения Венеции. В 1669 году, после долгой осады, Кандия пала перед турками, и в течение двухсот сорока шести лет Крит был самой плохо управляемой провинцией Османской империи и той, где завоёвываемая раса была наиболее густо расселена. По вине Великих держав, а не Крита, его освобождение так долго задерживалось. Восстания против венецианцев перемежались междуцарствиями литературной и художественной активности. Но его история под турками была последовательностью восстаний, резни, набегов, преследований и войн почти без перерыва. Энозис с Грецией был достигнут только в 1915 году.
*Пару месяцев назад я излагал эту теорию Дилеммы как раз такому греческому другу. Идея его позабавила, и мы размышляли, какая фигура могла бы символизировать два враждующих принципа. Схватка между Платоном и Колокотронисом? Мы отвергли эту идею в пользу подобной же борьбы между Афиной Палладой и Псорокостиной («Паршивой Бетти»; см. «Мани», стр. 208) — бедной, оборванной старухой, которая в первые годы свободы Греции в прошлом веке стала сатирическим, но любимым прозвищем для убогих сторон нового государства. «Придумал! — сказал наконец мой собеседник. — Это глаз Карагиозиса, подглядывающий сквозь дырочки в маске трагедии!»
