ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС – НЕКРОЛОГИ

ОТЦУ ДИОНИСИЮ

Один иностранный писатель хорошо заметил, как мне кажется, что из всех профессий три требуют особого призвания и предначертания: церковная, военная и искусство. Участвуют ли в таком призвании наши сегодняшние военачальники и творцы искусств — не могу сказать. Но что касается священства — а речь идёт лишь об одном из них — здесь, позвольте мне сказать, царит, как мне кажется, полное запустение. Говорю это о свободной Элладе, ибо тот, кто попытается найти и обнаружить достойного своего дела монаха или священника, должен быть не только дерзким путешественником, но и ловким следопытом. А такие, если и есть, рассеяны по ущельям и оврагам Афона, и они руководствуются правилом: «Спасаясь, спасай свою душу». И это естественно.

«Я уважаю то, что я есть», — писал один из учёных священников полвека назад. И хорошо бы, если бы все его собратья могли похвастаться тем же. Но гораздо лучше было бы, если бы покойный сказал проще: «Я есть то, что я есть», что было бы перефразировкой апостольского изречения: «Каждый оставайся в том звании, в котором призван». Что может быть лучше этого? Это «я есть то, что я есть» мог бы сказать, как никто другой, почивший в безвестном уголке земли досточтимый отец Дионисий.

Он был — монахом, скажут читатели. Живущий анахронизм в уходящем XIX веке — но он был им. Он не позорил этого звания и не стыдился его. Семьдесят полных лет он носил этот образ, который сегодня у нас столь нелюбезно воспринимается. Он не омрачил своего характера, не унизил своего духа, не нарушил данных обетов. Если бы он родился до IV века, он стал бы Мучеником; если бы после IV века — Преподобным. Он имел Божественное призвание, о котором мы сказали в начале. Он жил в своё время и ушёл из мира, не склонив спину ни перед кем, кроме Всевышнего Бога.

Отец Дионисий жил не только физической, но и духовной жизнью. Среди стольких мертвецов и мертвящих душ, он жил, он действовал. Он был духовником, проповедником, просветителем, катехизатором, почти апостолом. Те, кто посещали его в тех обителях, которые он менял со временем, в тех монастырьках, которые он строил время от времени, видели целое воинство духовных чад, послушников, прозелитов из агарян и израильтян, новокрещёных, окружающих старца. Так его преимущественно и называли. Автор одноимённой статьи в «Акрополе», мой согражданин господин А. М., которому Дионисий приходился родственником по отцу, имеет, полагаю, достаточно материала о Дионисии, чтобы написать целый том характерных неизданных историй. Письма ему Дионисий, который был крайне архаичен и не выносил ничего нового, подписывал так: «Любезному моему Александру Димитриадису, с любовью». Из имени отца он образовывал отчество, а фамилий не признавал.

Более того, Дионисий всякий раз эллинизировал собственные имена своих собеседников. Встретив на Скиафе некого Зафириса, он воскликнул: «Зафирис! Зафирис! Ты что — кошка?» — и самовольно переименовал его в Димитрия. Что касается его собственных послушников, он любил давать им имена пророков. Одного он называл Иеремией — тот и остался до конца верен старцу, другого — Самуилом, третьего — Моисеем. Других он звал Артемием и Феоклитом. Но перечисление всех послушников потребовало бы целого списка.

Был этот муж искусным эллинистом, настолько, что свои письма к учёным мужам писал цветущим греческим языком. А притолоки и фронтоны всех своих обителей, домов и келий, которые он когда-либо основал, он заполнил ямбическими и элегическими надписями. На одном фонтане, который он воздвиг близ священного монастыря Иконистрии на Скиафе, им же восстановленного, он написал, призывая путника, испившего и умывшегося водой:

…о путник, вспомни же тогда
душой своей Дионисия, сей славной влаги давшего ключи.

Входящий к Дионисию, кем бы он ни был, охватывался таким благоговением, что буквально терял дар речи. Дионисий учил, наставлял, упрекал и был чрезвычайно красноречив. Дионисий был, как говорят, своенравен, но это своенравие, особенно суровость, было добродетелью мужа. Увидев однажды молодую женщину, вызывающе одетую в красное, осмелившуюся приблизиться к скиту, он воскликнул: «Чего хотят здесь красные дьяволы?»

Обучая посетителей, он не выносил прерываний или шума за дверью. Однажды, когда он наставлял пришедших в келье, его послушник Пётр (добрый болгарин, но отличный монах) кричал снаружи, подзывая кошку, которую он уместно назвал презрительным именем: «Патсавура! Патсавура!» (в данном контексте – “Замарашка” – прим. пер.) — «Господи помилуй! Господи помилуй!» — вскричал Дионисий, изумлённый такой дерзостью. И нет сомнений, что он наложил бы на бедного Петра, сверх обычного тяжкого наказания, ещё сто три дополнительных поклона.

Таков был этот чистый аскет по жизни. Сколько бы ни было у него человеческих слабостей и странностей, они кажутся добродетелями. Для Дионисия жизнь была непрестанной духовной борьбой, его труды были добродетелями, вся его жизнь была подвигом. Дионисий претерпел скорби и изгнания, и всю свою жизнь прожил на чужбине, «не имея здесь постоянного града». На островах Эгейского моря, особенно на Ги́дре и Сиросе, слава его как духовника была беспредельна. Такую магию он имел, этот «Старец», что слова его считались сущими оракулами.

Многие обманывались и путали старого духовника с макракистами (последователи Апостолоса Макракиса – прим. пер.), полагая, что Дионисий был последователем автора «Логоса». Это настолько далеко от истины, что скорее сам Дионисий, если бы захотел, мог бы требовать господина Макракиса как своего последователя. Почтенный борец за Православие был на целое поколение старше господина Макракиса и, конечно, не ждал появления сифносского учителя, чтобы заимствовать у него идеи и убеждения. Дионисий принадлежал к той архаичной череде монахов, так называемых Колливадов, почти последним представителем которых он и был. Господин Макракис пытался подражать некоторым обычаям этих Колливадов (например, частому причащению и другим), но потерпел неудачу, что естественно. Ибо не дано мирянам подражать обычаям тех аскетических мужей, живших в безупречном житии, и не подобает тем, кто живёт в суете мира, пародировать те священные и возвышенные вещи. Отсюда и возникла путаница, и многие решили, что Дионисий был макракистом.

Что это за община Колливадов — не время сейчас рассказывать, ибо отступление будет слишком долгим и послужит лишь выходом из нашей небольшой статьи. Отмечу здесь лишь, что насмешливое прозвище было недостойно дано им завистниками монашеской жизни за то, что они (и справедливо) не выносили поминальные коли́ва (кутья – прим. пер.) в воскресные дни, настаивая на совершении их в субботы и будни, по древнему церковному уставу. И что из Колливадов были старые учёные отцы: Макарий Коринфский, Нотарас (почитаемый как святой), Афанасий Парийский, многописатель Никодим, Кирилл, Илия, Арсений и другие добродетельные отцы.

После долгого странствования, лишь в 1882 году, Дионисий наконец вернулся на родной остров Скиаф, где, будучи уже за восемьдесят, построил свой последний скит на живописнейшем холме Пророка Илии. Под теми старыми платанами, один из которых обвивает двойная виноградная лоза, приносящая ежегодно (пусть никто не сочтёт это чудом) гроздьев, достаточных, чтобы наполнить более сотни корзин, которыми кормятся птицы небесные (ибо никто не осмелился бы взобраться на ветви), под сенью великого чудотворца и вождя Израиля, он отошёл — ревностный и пламенный, как тот, суровый в своей искренности и острый на язык, как тот, поражающий невинным языком, как тот поражал «невинными руками» священников мерзости. «Облачённый в ревность, как в подол», по глубокому смыслу слов священного песнопевца, он отошёл уже старым, чтобы упокоиться от стольких борений, и, завершив свой путь, переселился к Подвигоположнику и Наградителю Христу. Проливаю тёплую слезу на могиле почтенного борца Православия, да будет память его нетленной и нестареющей.

(1888)

ПАПА-АДАМАНТИЙ, ЭКОНОМ

Достойнейшие, многолюдные похороны состоялись по почившему в Господе, в доброй старости, почтеннейшему эконому церкви Скиафа Папа-Адамантию. В его лице Скиаф лишился одного из самых достойных и образованных священников. Принадлежа к левитскому роду, он был похоронен близ своих родственников, игуменов Кунистри́и. Он воспитывался в страхе Божьем, в церковных науках. Будучи от природы одарён умом, обладая несравненным трудолюбием и редкой памятью, он впоследствии так усовершенствовался в греческой словесности, что долгие годы служил помощником учителя в греческой школе. Поэтому среди духовенства нашего острова он всегда был первым, постоянным попечителем местных архиереев, добрым руководителем во всех церковных обстоятельствах и прекрасным украшением церковных торжеств, где его присутствие считалось необходимым. Ибо, украшенный чистым чтением, простой и безыскусственный в манерах, чистый и благоговейный в одеянии, он придавал простую величавость церковным службам, поскольку он, как и все старые священники острова, научился совершению таинств от тех священных Колливадов, которые в конце прошлого века основали на острове монастырь Благовещения, ставший питомником тогдашних достойных священников нашего острова. Они были благочестивы, просты, добродетельны и пользовались любовью и уважением жителей, которые не видели никакого притворства, лицемерия или показной пустоты в их священнической жизни. Самым выдающимся из них был только что почивший ко Господу, который, будучи уверен в признании своих духовных чад, часто обличал бесчинствующих в храмах прямо из Царских врат, будучи сам искренним другом порядка в молитве, вызывающем умиление. Он публично советовал женщинам, упрекал, наставлял тех, кто явно жил вопреки церковным уставам и обычаям, и вообще считался отцом всех. Хотя старость и болезнь ног в последнее время сильно удручали и уединили его в доме, тем не менее, прихожане Трёх Святителей потребовали его присутствия на Пасху сего года, когда, поддерживаемый под руки, он в последний раз пришёл в храм Божий, где целых пятьдесят лет служил и возглавлял Светоносное торжество. Так попрощался с Христом Воскресшим с тремя целыми поколениями своих духовных чад приветливый, милостивый, добрый, самый общительный, маленький и тонкий, седой эконом Папа-Адамантий, чьё присутствие ещё долго будет искать скиафская митрополия.

(1895)

ГЕОРГИОС Д. ДИМИТРИАДИС

С меланхолической желтизной осени, с безвременной суровой зимой, как осенний лист, поднялся, упал, завял Георгиос Д. Димитриадис. Плачет Скиаф по своему Йоргакису, безутешно рыдают друзья, сокрушаются старые родители, которых мы с трепетной мольбой умоляем Господа утешить.

Георгиос Д. Димитриадис, младший и единственный брат скопельского депутата Н. Димитриадиса, скончался на Скиафе 26 числа минувшего октября в возрасте 41 года. Преподаватель математики, получивший докторскую степень в очень молодом возрасте (в 1879 году), он был приглашён преподавать в гимназию на соседний Самос. Вскоре он вернулся оттуда, так как родина призвала его запасным солдатом в 1880 году. Как сержант университетской фаланги, как запасной унтер-офицер, а затем как доброволец в Пелионе в 1878 году, он имел отважный и мужественный нрав и горел благородными чувствами. Впоследствии он был учителем в гимназиях Ларисы, Волоса, Халкиды и других мест.

Из Волоса он иногда писал в «Акрополь» и другие газеты. В литературной «Гестии» он немного лет назад опубликовал несколько прекрасных статей, из которых одна — очень практичная — о морских убежищах на чужбине. Он любил точные науки так же сильно, как и общеполезные и практические вопросы и темы. Его жизнь была жизнью неутомимого мужа, трудящегося ради общего блага. Свой Скиаф он любил истинной любовью и посвятил себя всецело его прогрессу. Ещё в прошлом году он создал — истинно, сам трудясь, руководя и возглавляя — прекрасную набережную приморского рынка. Там он истратил последние жизненные силы своего преждевременно увядшего существования. А его щедрость, сострадательное милосердие и благотворительность были неописуемы.

И теперь, кто утешит старых несчастных родителей, которым было суждено испить эту горькую чашу? Кто способен обратить печаль в радость и извлечь жизнь из смерти? Где тот бальзам, который лечит неизлечимые раны? Где та бессмертная вода, что дарует жизнь умершим? Где? Только Тот, Кто сказал: «Я исцелю вас», знает, где это бальзам. И Тот, Кто сказал: «Я имею воду живую», знает, где бессмертная вода. «Верующий в Меня, если и умрёт, оживёт… И дам ему воду, текущую в жизнь вечную». Этой вечной водой, живой водой я желаю тебе утолять жажду теперь там, где ты находишься, в красотах незримых, непостижимых и невообразимых, вожделенный друг, возлюбленный Йоргакис.

(1897)

ДВОЮРОДНОМУ БРАТУ ДИМИТРАКИСУ

Сужден ли был мне, несчастный жребий, чтобы я, с трепещущими коленями, уже начал спускаться по склону жизни? Уготовано было судьбой мне горькую песнь написать о тебе, юном и увенчанном надеждами. Где черноводный источник, что дал бы мне воду и источники слёз? Где найти мне чернила столь чёрные, как скорбь сердца моего? И где взять мне бумагу непромокаемую, чтобы она мокла и не таяла?

Я видел тебя, Ми́трос мой, я видел тебя позавчера утром, когда ты нарядился и надел венец, и ушёл, и отправился… Куда ты отправился, Ми́трос мой? Разве есть какой-нибудь праздник, разве есть какая-нибудь радость и торжество там, куда ты пошёл? О! Вот холодные, и чёрные, и белые, и мраморные столбы — прямые и угрожающие — эти трофеи упорства смерти. Здесь, дитя моё, тебе угодно было поселиться? И ты не пожалел своего старого отца и свою опечаленную мать? Это царство Харона, дитя моё. Что ты хочешь, что ищешь здесь? О, да, для всех нас там есть место. Но ты, почему же ты поторопился, братец мой? И юность твоя завидная, и такая благородность и мягкость, и ум, и добродетель — что станется со всем этим, Ми́трос мой?

Ты был ещё почти ребёнком по возрасту, но был уже мужем по уму. Весь — внимание, весь — серьёзность, любитель прекрасного и доброго, ты уже начинал глубоко философствовать о вещах. И где то божественное выражение лица, и умный взгляд, и сладчайший глаз? И где амброзиальный (приятный, нежный – прим. пер.) взгляд бровей, и нектарная улыбка уст? И роса, и аромат, и цветок, и такая чистота и невинность — куда всё это ушло, Димитракис мой? О сладкое создание Божие, как же ты закрыл вежды (веки – прим.пер.) и закатился под землю, и забыл нас, и уснул в холодной земле?

Кто же не восплачет, дитя моё, и кто не возстенает? Как нам забыть тебя, любовь моя, и как изгладится из памяти нашей сострадательный образ твой? И как нам более не слышать звука мелодичного голоса твоего? О, я видел, было суждено, о страдание, видеть твою агонию! Кошмаром будет для меня в этой жизни твоя агония, Ми́трос мой. О, тот ужасный рассвет, о, та глубокая и невыразимая песнь! Петухи пропели жалобно, Ми́трос мой, и все птицы, что были там, все горестно пели на деревьях… О, пусть плачут все птицы, и все страстные плакальщицы, что есть, пусть голосят, если желают. И все колокола, пусть звонят на твоём исходе, на твоих проводах, Ми́трос мой.

И теперь ты спишь на ложе своём холодном, дражайшее дитя. О, сколько весенних и осенних цветов должно взрасти на могиле твоей холодной, и сколько пташек должно прилетать и щебетать над твоей густолиственной ивой! Пусть станет могила сплошь засеянным морем цветов, и пусть приходят тысячи горных птиц и ночных пустынных птиц, пусть приходят и сладко-сладко, грустно-грустно щебечут над освящённой землёй твоей. И плеск волны, бьющей о скалы, о края чёрного холма памятников, пусть плещет и убаюкивает тебя, и пусть будет музыкой твоему сну, доколе не придёт час предназначенный. И когда будет дана команда, и раздастся глас Архангела, и возгласит божественная труба — ибо глас Архангела раздастся, и труба Божия неизбежно возгласит — тогда, тихая, «как глас лёгкого дуновения», и нежная, и сладкая божественная труба, пусть разбудит тебя, Ми́трос мой, вместе со всеми пробудившимися.

И тогда и теперь, пусть простит Господь все юношеские грехи твои, как сказал пророк: «Грехов юности моей и неведения моего не вспомяни», и да причтёт тебя к месту светлому и злачному, к месту упокоения.

Да будет так, Ми́трос мой, да будет так!

(1898)

ВИЛЬГЕЛЬМ ВИЛЬД – ВРАЧ

Он прибыл в Грецию во времена короля Оттона, питомца муз. С 1846 года он обосновался на Скиафе и был уважаемым врачом в маленьком городке — добрый баварец, человеколюбивый учёный, которого вчера отпевали в храме Святого Дионисия в Западном квартале.

Когда была необходимость, министры внутренних дел разных лет вспоминали о нём и вызывали его с отдалённого острова, чтобы он руководил очистными работами на Делосе, ибо он имел большой опыт, отвагу и добросовестность. До последних дней он был цветущим старцем, бодрым, красивой и живой наружности. Его природная весёлость, его общительность были приятным зрелищем и заразительным наслаждением. Вчера он уступил неизбежному концу и уснул непробудным сном. Прекрасен был его вид мертвого, как прекрасен был нрав жившего.

Он не поклонялся маммоне, не преступал клятву учёного. Не занимался он божественным искусством Асклепия ради наживы или «жадной страсти к наживе». Если он имел право взять за лечение с бедного больного 50, он брал 15. Если имел право взять 15, он брал 5. Если же больной был очень беден, он давал вместо того, чтобы брать. Таков был добродетельный учёный, добрый немец, Вильгельм Вильд.

Да будет нетленной память его с похвалами.

(1899)

ГЕОРГИОС ЭФТИМИАДИС, ЛАМИЕЦ

Горькая, острая как стрела весть пришла ко мне — смерть Ламийца, родом со Скиафа. К тонувшей доселе от житейской бури, едва приставшей к берегу ладье жизни нашей подходят и другие свирепые волны, сокрушающие корабль, перегруженный грузом грехов. Исследователь божественного Хризостома, братолюбивый и щедрый, соловей, бескорыстно распевающий божественные песнопения, едва 40 лет от роду, ушёл из мира сего. Шесть лет назад женившись на Арети Мораитиду, оставляет двух сирот, нежнейших созданий.

Какое эхо, какая пещера, омываемая морем, откликнется на рыдание старухи Флоры, у которой он был единственным сыном, рождённым после гибели отца в море, — несчастным? И сограждане маленького острова, украшением которого он был, позапрошлым годом избрали его первым демотическим советником девятью десятыми голосов.

Жди нас, душа дражайшая Георгия, и мы, пока пребываем здесь, не перестанем помнить о тебе.

(1905)

СО СЛЕЗОЙ НА СМЕРТЬ МАРИКИ Ф. ГЕОРГИАДУ

По душе Марики Ф. Георгиаду, бывшего мэра Скиафа, вчера была совершена торжественная панихида в храме Святого Георгия. Преждевременно умершая, столь очаровательная молодая женщина, происходила из Ламии, из семьи Франгиста, и была усладой и украшением этого знаменитого семейства. Обращаем тёплые слова утешения к родственникам и умоляем Вседержителя, «глубиною премудрости человеколюбиво всё устрояющего», да упокоит в стране праведных душу преждевременно ушедшей из мира сего, несчастной Марики.

(1907)

ПЛАЧ ПО ДВОЮРОДНОМУ БРАТУ МОЕМУ СОТИРИОСУ АЛ. ИКОНОМУ, Д. Ф.
† 2 июля 1909 года в Термах Эдипса

Суждено ли было мне дожить до того, чтобы написать и о тебе эти горькие слёзы, о дражайший, олицетворение послушания и питомец терпения, вместе воспитанные, родившиеся от двух сестёр-матерей наших? Ты представлял для меня всю мою суетную жизнь в одном мембранированном (пергаментном – прим. пер.) свитке, трижды возлюбленный мой Соти́рис. Куда делись все те воспоминания детских лет, влажные следы, мягкие перья, пух, что развеивает ветер? Где та светлая эпоха уходящего века, когда мы были везде вместе, всегда вместе — и во дворе школы, и на прибрежных скалах, и в домиках, и на подъёмах, и на узких улочках, и на мостовых, и в часовнях, и в скитах, и в песнях, и на поминках — как одна благородная душа в двух слабых телах, о многолюбезнейший мой двоюродный брат! И теперь я опоздал и забылся, чтобы писать плачи о младшем нашем двоюродном брате Але́косе Мораи́тисе — слёзы ещё не высохли, — а сегодня о тебе, единомыслящем и единокровном мне, словно брате, о Сотиракис дражайший. Как горек жребий и сурова судьба. «Истина кажется, но её нет», говорит божественный Шекспир. «Красота сияет, но не является сама собой»  (вольная перефразировка автора текста из 138 сонета Шекспира – “Когда моя любовь клянется, что она соткана из правды, я верю ей, хотя знаю, что она лжет” – прим. пер.).  Об этих мёртвых и птицы нашептывают молитву, воздыхают с мольбой…

Сотириос Ал. Иконому, выпускник греческой школы, владевший уже (своим трудом) французским, ставший опытным во всём, вплоть до земледелия и мореплавания, послушный своим строгим и архаичным родителям, поскольку обширное родовое имение было сильно обременено из-за неурожаев и ростовщичества, охватившего тогда сёла и острова Греции, ушёл и работал два года на Суэцком канале. Частично облегчив бремя родителей, он оставил себе около тысячи драхм и двадцатилетним отправился в Афины в 1869 году, чтобы начать гимназическое образование. Был он кроток, любознателен, точен и в высшей степени добросовестен.

Тотчас же он привлёк расположение гимнасиарха Г. Павлидиса, Пантелидиса, Милонаса и других учителей. Работал помощником в аптеке, учился, не беря ни обола от родителей. В 1873 году он поступил на Философский факультет и одновременно был принят помощником в Археологический музей, привлёкши благосклонное внимание учёного Куманудиса. Взявшись за подготовку учеников на дому, он вскоре был замечен за сладкий и методичный способ преподавания. Его приглашали для домашнего обучения детей из лучших семейств, так что у него не оставалось времени посещать лекции в университете. Он имел исполинский учительский дар, огромную выносливость и жизненную силу. Он облагораживал и шлифовал бедняков из Парнаса, выравнивал и оттачивал дома детей аристократов, а также в Образцовой школе «Нового метода», основанной около 1874 года, сразу по возвращении из Германии, умнейшим и знаменитым нашим патриотом Спиридоном Мораитисом, учителем царских детей.

Наконец, в 1880 году Сотириос Иконому, пользуясь благосклонным покровительством многих влиятельных лиц, чьих детей он учил, был отправлен стипендиатом от обществ греческой словесности в Германию. Вернувшись через четыре года, он был назначен гимнасиархом и преподавателем в Македонии. Затем был приглашён директором греческой школы общиной Триеста, где в течение семи лет блистал (1885–1892). После этого, возвратившись в Грецию, он предпочёл остаться учителем в нашем бедном острове, на Скиафе.

И теперь, трижды возлюбленный двоюродный брат, не удостоились мы, жалкие, родные и друзья, ни облобызать тебя, ни проводить. Но вчера, когда ты, изнурённый и больной, проведя школьные экзамены, был побуждаем бесовской судьбой отплыть, чтобы якобы пройти курсы в Эдипсе, Харон подстерегал и следовал за тобой по суше и по морю, и одним коварным ударом сегодня поверг тебя там, как только ты сошёл на берег.

Да будет легка земля и благословенна земля, где ты лежишь, и наши горькие плачи, и рыдания, и песни да принесёт к тебе понтийский ветерок и солёная волна…

Что сказать? И как мне плакать? Кто даст воду земле безводной и слёзы душе грешной? «Положил их, как овец, в ад; смерть будет пасти их». Но, дай Бог, Изведший из мёртвых «Пастыря овец великого», да причислит тебя и нас к добрым стадам Его, которых Он изводит из мёртвых Кровию завета вечного.

(1909)