Патрик Ле Фермор. Румели. Глава 3. Дилемма эллина и ромея. Посещение Крита. Часть V

Греки славятся своей финансовой хваткой. Их умение прясть воздух в золото, к счастью, не осквернено сопутствующим пороком: скупость презирается и почти отсутствует; они ценят и практикуют щедрость, независимо от того, могут ли они себе это позволить, и законы гостеприимства укоренены так же глубоко, как самые священные чувства патриотизма или православного благочестия.

Я думаю, что у греков гораздо более острое осознание, чем у западных европейцев, изменчивости событий и нестабильности человеческих дел. Несмотря на периоды ромейской лени и промедления, они чувствуют себя вынужденными ловить момент, использовать благоприятные течения и вырывать удачу у неблагоприятных обстоятельств; тенденция, которая может привести к смелым и внезапным начинаниям, а иногда и к оппортунизму. Они обладают более острым чувством существования катастрофы и трагедии, которое прививают бедные и бесплодные страны. Но, хотя они могут видеть многие вещи в трагических и мелодраматических категориях, стоицизм и юмор всегда рядом, чтобы осадить их. Юмор, действительно, проходит через всю их историю спасительной нитью. Подобным образом, самодеятельный кодекс филотимо, или личной чести — целый механизм наследственных моральных принципов — смягчает анархические импульсы и накладывает сдерживающую узду на ромейские «лазейки» и личные решения. Нарушить эти неписаные законы — значит заклеймить нарушителя более позорным и несмываемым клеймом, чем любое наказание, которое может наложить закон.
Два пункта завершают этот длинный список. Первый — это убеждение, которое испытывает иностранец, что он окружен людьми древнего и цивилизованного происхождения. Это чувство усиливается по мере того, как мы опускаемся по экономической лестнице; не потому, что оно отсутствует в буржуазных кругах — совсем наоборот* — потому, что примитивное окружение делает его более рельефным. Последняя из этих общегреческих черт — это ориентация на добродетель. Это может корениться в качествах, которые ценили древние, или в христианской этике. Возможно, ответственны за это природные и физические влияния. Хтонические демоны толкали древних на темные и ужасные поступки; гнев и насилие иногда преследуют их потомков. Но «светоносность», которая их окружает, во многом изгоняет принцип зла и опровергает догмат о первородном грехе. В мире, где на возмездие закона смотрят как на невезение, а жизнь после смерти не несет ни надежды, ни страха, существование этого качества особенно примечательно. Склонность к добродетели может колебаться, но она оказывает столь же мощное влияние на греческое подсознание, как север на стрелку компаса.
Эти беглые замечания изобилуют противоречиями, так и должно быть. Также ясно, что списки ромейских и эллинских характеристик представляют собой не только противоположные принципы, но и разные слои. Ромейский список перечисляет более скромные черты. Эллинская специфика затрагивает каждую ступень греческой лестницы, но распространяется все шире по мере того, как поднимаешься по ступеням, а ромейское наследие истончается. Дилемма — это не только борьба между Старым и Новым, но также между Востоком и Западом.
Исход этой борьбы предсказать нетрудно. Старое разрушается, древние обычаи умирают десятками, ориентиры исчезают, все меняется с ошеломляющей скоростью.
В Афинах, в особенности, новшества Запада встречают с некритичной радостью: несуразные небоскребы взметаются снопами, радиоприемники оглушают, неоновые вывески мерцают, разбрасывая свои смертоносные лучи, трамваи грохочут, гигантские американские такси, похожие на крылатые и вытянутые леденцы, визжат и скрипят по раскаленному асфальту с гадаринской (внезапной – прим.пер.) поспешностью. Лихорадка сноса и перестройки схватила афинян за горло. Улицы зияют, словно после бомбежки, каменная кладка рушится, пыль, как при осаде, стоит в воздухе, и стук пневматических отбойных молотков сменил крик совы в качестве лейтмотива города. Ржавые арматуры торчат на горизонте, как щетинки; новые отели взмывают из щебня, словно губные гармошки великанов. Афины находятся в состоянии стремительного потока.

При каждом возвращении я обнаруживаю, что новый урожай кафе, таверн, ресторанов и книжных магазинов, которые казались такими же прочными, как пирамиды, исчез, и перетасовка ориентиров гонит меня с улицы на улицу, как лису, у которой засыпали все норы. Несколько лет назад, после всего шестимесячного отсутствия, я прибыл из Пирея и направился к углу Синтагмы — площади Конституции, агоры современных Афин — намереваясь остановиться в своем старом убежище, странно названном отеле «Новый Англетер». (Это было обветшалое желтое здание в привлекательном неоклассическом стиле времен короля Оттона, у колонного портика с фронтоном, от которого викторианские путешественники собирались верхом для поездок в Сунион, Марафон и Дельфы. Облупившиеся гипсовые кариатиды поддерживали балкон, внутри стонал упрямый лифт, потолок холла был расписан фресками с кентаврами, а по паутинистым перспективам буйствовала эксцентричная сантехника). Но он исчез, пропал так же бесследно, словно его унесли джинны, и там стоял сверкающий бетонный куб и совершенно новое кафе, полное трубчатых стульев со спинками, натянутыми, как арфы, пластиковыми ремешками:

Слава Богу, слава Богу, что меня там не было,
Когда срывали крышу с «Нового Англетера»…
(отрывок из стихотворения «Ночь перед войной» английского поэта Уильяма Генри Дэвиса, 1914 – прим. пер.)

Я пересек пылающую Синтагму, направляясь в отель «Гранд Бретань», жаждая выпить для утешения. Там ничего не изменилось, думал я. Но ошибался. Старый холл приобрел обширную и стерильную безликость зала ожидания аэропорта. (Греческие архитекторы забыли изречение своего предка Исократа (афинский оратор, софист – прим. пер.) о том, что человек есть мера всех вещей.) За ним бар, шумное и восхитительное место встреч многих лет, превратился в безмолвную пустыню, усеянную потерянными и украдкой перешептывающимися посетителями, которых их среда обитания превратила в фигуры конькобежцев под кондиционерами на мраморном катке. Только старые бармены не изменились. Они выглядели озадаченными и задумчивыми… (На момент написания этот бар снова закрыт на свою пятую реконструкцию за последние три десятилетия. Интересно, какой вавилонский феникс появится.)
То же самое повсюду. Афиняне смотрят на эти постоянные перемены со смесью абстрактной гордости и личной растерянности. Многое в этой архитектурной суете может проистекать из внезапного бума туризма. Первая реакция на эту новую удачу — восторг: греческая экономика нуждается в этих доходах; вторая — печаль. Экономисты радуются, но многие старые афиняне, сознавая хаос, который туризм распространил в Испании, Франции и Италии, сокрушаются, что эта стадная страсть, разрушающая объект своей любви, избрала Грецию как самую последнюю, самой прекрасную, быть может, самую хрупкую жертву. Они знают, что за несколько лет она превратила достойные острова и безмятежные побережья в кишащие адские муравейники. В самих Афинах многие восхитительные старые таверны превратились в чужеродный кошмар из псевдофольклора и плохого вина. Покорные стада стекаются туда, гонимые гидами с глазами-пуговицами — наставниками и глашатаями, за которыми тянется весь Манчестер, весь Лион, весь Кёльн и половина Среднего Запада. Афиняне, питавшиеся там поколениями, давно бежали. (К счастью, многие харчевни остаются нетронутыми; но надолго ли? Труды писателей, упоминающих эти места по имени, следует публично сжигать рукой палача.) Греция переживает самое опасное нашествие со времен Ксеркса. Плохие деньги могут вытеснять хорошие, но хорошие деньги в данном случае вытесняют всё.
В мрачные минуты я вижу бухту за безлюдной бухтой и остров за островом такими, каковы они сегодня и какими могут стать. Нынешняя картина достаточно знакома: грубые каменные плиты с причальными тумбами и кнехтами, полумесяцы песка или белой гальки, где рыбаки босиком трудятся над сетями, конопатят накренив лодки, чинят трезубцы и плетут сложные рыболовные ловушки из ивняка и бечевки. Ребра каиков возвышаются над пеной стружек, словно скелеты китов. Там живут насмешливые, сардонические, самостоятельные люди, жилистые в своей войне со стихией, готовые разделить свое вино с любым чужестранцем. С наступлением темноты они собираются под ветвями деревьев у единственной ветхой таверны. Время от времени, после хорошего улова, если поблизости есть музыканты, кто-нибудь из них исполняет медленный, одинокий танец для собственного удовольствия, а затем снова присоединяется к пению и разговорам. Ловля губок, штормы, дальние странствия, кораблекрушения, полдюжины войн, а иногда и контрабанда занимают большое место в их беседах. Беседы эти часто прерываются смехом. После заката, за мачтами каиков, вода в миле-другой от берега усыпана созвездиями — это другие моряки ставят сети с маленьких флотилий, освещенных ацетиленовыми фонарями, или, свесившись за борт, наносят удары длинными гарпунами. Позади них переулки сбегают вниз по склону холма ручейками булыжной мостовой меж арок и взбирающейся вверх побелки. Запах базилика и розмарина наполняет эти улочки, соперничая с солью, дегтем, потом, смолой, рыбьей чешуей и опилками набережной. Их жизнь сурова до аскетизма, а порой и до лишений; но есть сотня вещей, которые делают ее стоящей. В этих продубленных солью и непогодой лицах под выцветшими кепками нет ни следа уныния или подневольного труда. Выражение их — настороженное, энергичное, насмешливое и дружелюбное, а осанка их — морской сплав мужественности, независимости и непринужденного достоинства.
А затем приходит второе видение. Берег оживает от полусотни музыкальных автоматов и тысячи транзисторных приемников. Каждый дом теперь — артистический бар, бутик или сувенирная лавка; вздымаются новые отели, множатся бетонные виллы. Батальоны отдыхающих, поблескивающие лосьоном, нежатся под полосатыми зонтиками. Рев скутеров порой заглушает транзисторы; сирены возвещают о прибытии новых пароходов, стрекочут вертолеты. Верфь, где строили каики, давно расчищена, чтобы освободить место для ряда купальных кабин и бетонного туалета; безупречные туристические полицейские прогуливаются парами. Где-то на краю этой картины, за столиком из металлических трубок, сидят старые рыбаки; они одобряют бум, но слегка озадачены тем, почему им больше не весело. Туристическая полиция сообщает им, что прошлое предписание министерства, запрещавшее ходить босиком и курить наргиле, отменено: туристы находят их более живописными. Мэр замечает, что его новое распоряжение о гигиене выполняется: ни один осел не лишен предписанной сетки под хвостом для сбора помета; когда новая и ненужная дорога будет закончена и первые выхлопы и гудки наложат на это место окончательную печать цивилизации, этих устаревших животных придется убрать. Борьба за существование окончена. Сыновья старых рыбаков устроились официантами, продавцами безделушек и гидами. Наиболее представительные из них исполняют податливую роль, сходную с ролью гондольеров или лодочников с Капри, обеспечивая малышню жвачкой.
В старой таверне больше нет столиков из металлических трубок. Будучи одной из дюжины, boîte (заведение-прим.пер.) заново отделано старыми корабельными балками. Здесь, при неоновом свете, свечи в бутылках мерцают на бочках, превращенных в столики, каждый с нарисованным черепом с костями; сети драпируются на якорях и трезубцах, лампочки висят в ловушках для омаров, а еще один сын старого рыбака в маскарадном костюме кружится на танцполе в постановочном, ускоренном танце, основанном на зейбекико. Сияя и потея в беззаботных нарядах, организованные туристические группы сопровождают упрощенный ритм массовыми хлопками и собственными электрогитарами и аккордеонами. Вспышки фотокамер – Вестфалия и Мидлендс шлют свои одобрительные возгласы.
Но не все благополучно. Загорелые от долгого пребывания, старожилы печально взирают на свои стаканы с виски, отводя взгляд от веснушчатого и дышащего жаром нашествия — они в осаде. Кто мог предвидеть всё это три лета назад, когда их яхты впервые бросили здесь якорь; когда были куплены и переделаны первые деревенские дома, доставлены на берег первые бары с коктейлями, приобретена и освоена первая недвижимость? На них давит уныние V века нашей эры; смятение романизированной готской знати при виде своих соплеменников, свежеприбывших из Иллирика и хлынувших через Аврелиановы стены. Пришло время снова поднимать якорь и искать более отдаленные острова и дальние берега, моля о новой трехлетней отсрочке.
Это видение будущего сбывается. Но затронуты лишь немногие места, и островитяне пока выдерживают удар с немалым достоинством. Возможно, они справятся с этим без особого труда. Если так, это потребует героических качеств. Было бы печально, если бы Греция пошла по пути Италии и Юга Франции. Она заслуживает более благородной участи. Пусть те, кто ответственен, взглянут, что пять лет сделали с южным побережьем Испании, и содрогнутся.
Эллино-романтическая дилемма кажется мелочью рядом с огромными новыми силами перемен; но именно из двух полюсов этой дилеммы исходит самое сильное сопротивление. Традиционный уклад жизни в горах служит барьером или, по меньшей мере, рядом препятствий на пути нововведений. Дорог мало, горы высоки, и влияние равнин и городов может преодолеть эти хребты лишь после долгой задержки. На другом полюсе находится неоэллинская традиция. Ее приверженцы спустя столетие с большей осторожностью взирают на массовый западнический и новаторский дух своих предков, столь пылкий и благонамеренный вначале. Они различают и оплакивают сопутствующие опасности и, хотя не могут их одолеть, по крайней мере создают ментальную оппозицию. Где-то между этими крайностями находится самое слабое место.
Представьте лист миллиметровки. Вверху слева — точка, помеченная «Острова и Горы», и столь же высоко справа — «Афины». Из каждой из этих точек круто падает кривая, затем пересекает страницу по более пологой нисходящей дуге и встречается с другой кривой в центре, близко к нижнему краю. Однако не на нуле, поскольку кривую, начинающуюся на Островах и Горах, можно также назвать «Сельский ромеизм», а другую, Афины — «Городской эллинизм». Первая всегда имеет смутное предчувствие второй, а вторая — остаточный след первой. Две кривые, образуя теперь единую линию слева направо, представляют собой психологическое путешествие крестьянина, притянутого с его хребта или острова магнетизмом города, и точка “О”, точка пересечения на полпути, означает «Опасность». К тому времени, как он достигает ее, патриархальные щиты падают почти до нуля, а восходящий тренд еще не начался. Эта точка находится на окраинах крупных городов и прежде всего самих Афин — ярчайшей путеводной звезды этих одиноких маршрутов. Обезоруженный и неподготовленный, чужак на ощупь пробирается через ничейную землю. Если что-то пойдет не так, разочарование и цинизм овладевают им. Именно сейчас материализм Запада являет ярчайший свет, а пропаганда Востока падает на самую некритичную почву. Это момент, когда инстинктивные греческие добродетели нужны как никогда.

* Внезапное богатство, накопление роскошных и непривычных благ и чуждого набора социальных ценностей не более свободны от грубых и варварских изъянов, чем в других странах; но ассимиляция проходит заметно быстрее и менее болезненно.

Продолжение следует>>