ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС – ВИДЯЩИЕ

Он отправился ещё засветло, за полчаса до того, как солнце скроется за горой, чтобы пойти не к Арванитису, к Манолису Суфри… нет, к Арадье, к ручью Кехриас, к Агалосу Мануилу Агалосу. Не то чтобы совсем близко… нет, водяная мельница была не так уж далеко, меньше двух часов ходьбы. Но в дороге он замешкался, кто знает почему. Может быть, вспоминал свое счастливое, приятное и многими завистливое положение несколько лет назад, когда он был завидным женихом, с длинной кисточкой на феске, с ласковыми глазами, в высокой, большой, ярко-красной феске, которую носил набекрень, до самого уха.

И сравнивал он то время с нынешним своим положением: женщина, утратившая всю свою свежесть и поэзию, ждет его на мельнице с двумя детьми, из которых один рассказывает другому сказки. Конечно, второе трогало его, но первое казалось куда более желанным, и он с радостью согласился бы начать всё сначала. Только вдумайся: целых восемь лет быть обрученным, и с двумя невестами, то с одной, то с другой, а иногда и с обеими сразу. Если когда-нибудь жених и жил припеваючи на этом свете, так это он. И старуха Агалос, царствие ей небесное, где бы она ни была, была очень довольна.

Наступало Рождество – рождественский хлеб от одной невесты, рождественский хлеб от другой. У одной – локмадес (пончики в меду – прим. пер.), у другой – блины. Снова через восемь дней, на Святого Василия – василопита (пирог св. Василия, разрезаемый в новогоднюю ночь; внутрь запекается монетка, приносящая удачу нашедшему – прим. пер.) от одной, василопита от другой. Снова наступала Пасха – хамали (сладкое блюдо, типа манной каши с орехами – прим. пер.) от той, баклава (в русск. – пахлава – прим. пер.) от этой. Наступал день Святого Агафоника – баклава от Смарагдо, баклава от Афентры. А ну давай Бонорена, искусная мастерица хамали, а ну давай баклавы. И каждый раз размер хамали увеличивался, а толщина баклавы удваивалась. Но первая не могла тягаться со второй. Она, бедняжка, была круглая сирота; кто бы ее защитил, кто бы замолвил за нее словечко перед сватами? У другой же было полным-полно родственников, так что у нее всего было в избытке, и братья ее на своих мулах возили ей добро. И приданое ей давали, и сверх приданого. Потому-то она и победила.

Когда стемнело, Афентра зажгла масляную лампу, закрыла дверь и, вымыв полевую зелень, сложила ее в маленький медный котелок, налила воды, подбросила сухих дров в очаг и поставила котелок на огонь. Затем принялась раздувать пламя. Двое ее детей, сидя на циновке, играли: Ленио со своей куклой, Манолис с корабликом. Старшая, пяти лет, пыталась рассказать сказку младшему, четырехлетнему, который, разинув рот, слушал. И начинала она всегда со стихов:

Андза-манна,
ежевика-бабка,
орел меня подхватил…

Ничего другого она не знала. Но и этого хватало для Манолиса. Ленио просила мать рассказать остальное.

– Как там дальше, мама?

И Афентра продолжала:

Орел меня подхватил,
на дерево меня взнес.

– А потом? Потом? – спрашивала Ленио.

– Потом? – повторял Манолис.

И Афентра несколькими словами рассказывала, как рожденная от мужниной икры с помощью бабки-ежевики, была полюблена царем, а затем, по навету свекрови, оставлена им, осужденная пасти гусей.

На дерево меня взнес,
злая бабка меня обманула.

И Афентра, наклоняясь, дула на огонь, прерываясь лишь затем, чтобы сказать детям:

– Скоро придет ваш отец… Он уже, наверное, дошел. Будьте умницами… Он вам гостинцев принесет… Стручков и миндаля.

– Стручков и миндаля! – повторял Манолис с открытым ртом.

Между тем время шло, а Агалос не появлялся. Афентра не волновалась, она знала, что ее муж был «медлителен». Он походил на невесту, которая долго наряжается, и, как невеста, он ступал важно. Ах, невеста! И она сама была невестой… Она до сих пор помнила это. Да и как забыть? Восемь лет ее свекровь «держала рыбу у губ» (поговорка, означающая «томить ожиданием», «не давать желаемого» – прим. пер) ей и ее родне. Агалос был женихом, за которого шла борьба. Восемь лет, шестнадцать баклав, двадцать четыре супницы хамали, больше сорока куриц и питт (пресный хлеб – прим. пер). И кто их пожалел? Только, сотни ссор и обид. То с одной невестой он порвет, то с другой. Сначала он дал обручальные кольца той. Потом порвал с ней и «обручился» с этой. Затем снова крутит с той и возвращает обручальное кольцо ей. Потом швыряет кольца Смарагдо и опять мирится с Афентрой. Он был красивый жених, дай Бог ему здоровья, и нравился им обеим. С другой стороны, он, конечно, был красив, думала Афентра: белый, голубоглазый, румяный. Он был даже красивее самой Афентры, которая была худой, бледной и хилой. Наконец, после того как он в последний раз сходил к Смарагдо и целую неделю его не видели, в воскресенье днем нежданно-негаданно явились два ее брата, которые приехали в субботу на мулах, уговорили его, достали разрешение и обвенчали его в воскресенье вечером с Афентрой.

Родне Афентры едва хватило времени, чтобы нарядить невесту. Сколько же было добра, сколько поверх приданого! Сама она вышила солнце и месяц на рукавах своей шелковой алой нижней рубахи. На своей шапочке она тоже вышила большой горшок с цветами и ветвями. А на ожерелье вышила разные разности. Были у нее и красивые нарукавники из драгоценной русской золотой парчи. И подол – весь золотой, шириной в три пяди.

Ее свекровь лишь в последний час согласилась дать свое благословение, до того упорствуя, говоря, что ей жаль ту другую, что она сочувствует ей, как сироте. Наконец, она надела свои лучшие одежды и пришла, надев черный платок вдовы, намереваясь надеть цветастый «политикий» (головной платок – прим пер.) только в тот миг, когда будет целовать венцы. Пришла ее дылда золовка и встала рядом с темплой (невысокая этажерка, на которую складывается приданое невесты – прим. пер.), сама на неё похожая, широкая, неподвижная, наряженная как невеста. Ведь темпла должна быть в зале, где будет совершаться венчание. Тщательно сложенные постели, одеяла, и ковры, подушки, простыни, аккуратно и красиво нагромождаются у стены, в углу комнаты, накрываются шелковой простыней и увенчиваются двумя подушками в шелковых наволочках. Это и есть темпла.

После того как с музыкой прибыл кум, пришли гости, потом священники, и началась церемония. Обменялись кольцами, затем венцами, были прочитаны прекрасные молитвы, пропели «Исайя, ликуй!», трижды обвели вокруг аналоя, осыпали молодоженов рисом и кофетой (мелкое конфетти -прим. пер.). В конце поп Николас своей жесткой костлявой рукой, взяв за плечо восьмилетнего мальчика, у которого были живы и отец, и мать, просунул его между новобрачными и, разъединив головой мальчика их соединенные руки, громко провозгласил: «Всегда с головой!» (пожелание иметь детей, голова мальчика символизирует будущего наследника – прим пер.)

Затем жених, взяв большой поднос, угостил священников, кума и гостей, в то время как невеста, стоя прямо, между темплой и своей золовкой, гордо красовалась, а наряженные подружки, стоявшие рядом, должны были тихонько сзади поддерживать ее голову, чтобы она могла кивком отвечать на бесчисленные пожелания гостей: «Будьте крепки, на доброе счастье! Сыновей вам!», в то время как ее губы едва шевелились, беззвучно произнося «благодарю».

Тем временем дядюшка Гюлис, неизменный повар на всех свадьбах, разжег внизу, во дворе домика, два больших костра и на одном водрузил огромный казан, нарезав туда восьмимесячного барана, и принялся его жарить, чтобы приготовить обычный на свадьбах персидский пилаф, а на другом, как только образовались угли, насадил на два вертела ещё двух барашков.

Наклонясь над кострами, он одной рукой поворачивал вертел, другой орудовал огромной ложкой, перемешивая и обжаривая мясо с луком. Пришел и старый Сигуранцас, вызвавшийся помогать крутить вертел. Едва жаркое начало румяниться и начал дразняще пахнуть жареный лук, Гюлис, выхватив нож из своего широкого желтого пояса, начал отрезать солидные куски от барашков, а ложкой вытаскивать большие куски из казана. Три, как он говорил для «начала», проглотил сам, и дал один старому Сигуранцасу, «чтобы душа в пятки не ушла». Заметив двух-трех других прытких «просителей», из тех, которых древние называли памятливыми, которые, кажется, ведут точную запись со всеми датами обо всех рождениях, свадьбах и особенно о празднованиях дней святых покровителей, начал их отгонять с бранью и угрозами, подобно домашней кошке, в которой просыпается вся сущность тигрицы и которая, ощетинившись, злобно рычит и внезапно бросается в глаза бесхитростному псу, движимому лишь природным инстинктом.

Один из гостей, услышав сверху грубый голос Гюлиса, которым он отгонял назойливых просителей (которых он до этого выпроводил из дома, угостив их дважды и трижды баклавой и мастикой), высунулся из окна и увидел Гюлиса, который, как известно, не жаловал ни баклаву, ни какие-либо сладости, орудующего своим широким ножом над румяным жарким. Тогда гость не только не осудил его, но, почувствовав, как и его самого подгоняет аппетит, тайком взял одну из множества фляг, наполненных вином, которые принесли гости, и, тихо спустившись во двор, предложил ее Гюлису. Тот хлебнул изрядный глоток, с благодарностью отрезав большой кусок, угостил им галантного человека. После двух-трех взаимных любезностей фляга опустела.

Но так или иначе, нужно было наконец зажарить двух барашков и закончить пилаф. Тогда Гюлис снял с огня огромный казан и сдвинул оба вертела. Перемешивая и пробуя рис, он съел две-три ложки, чтобы проверить вкус, затем начал раскладывать пилаф по широким глубоким тарелкам, нарезать двух барашков большими кусками, продолжая между делом все пробовать. Пора было отнести полные тарелки наверх в дом. Гости расселись длинными рядами вдоль и поперек большой комнаты, ели и веселились в честь молодоженов.

Тут различные фляги и бутылки начали циркулировать в разных направлениях между пирующими. А дядюшка Константис Ксесурос, дядя невесты, удерживая левой рукой большую столитровую бутыль, прислоненную к колену, а  правой маленький лафитник, угощал гостей, с дружелюбием предлагая рюмку соседу справа, затем, скромно, выпив одну сам, предлагал рюмку соседу слева и снова выпив одну, чтобы «поздороваться вдвойне». Затем передавая рюмку второму соседу справа, снова выпивал одну в ответ на приветствие, и так далее. Веселье было шумное, пол грозил провалиться от плясок. Празднество длилась целую неделю. Эту свадьбу, говорила Афентра, еще долго будет помнить вся деревня.

Уже целый час стояла полная тьма, лампада тускло освещала убогую комнату, отгороженную внутри мельницы. Очаг уютно горел в углу, а капуста, которую Афентра срезала свежей, с трудом собрав ее на заснеженном склона у ручья, между скал и кустов со старыми платанами, окружавших убогую мельницу со всех сторон – сварилась.

Агалос, однако, не шел, а Ленио все еще рассказывала брату сказку. Она уже раз десять повторила первые стихи песни, но все еще не выучила их. Теперь она добралась до последних строк.

Злая бабка меня обманула,
царю в руки отдала.

И она попросила помощи матери, которая заканчила песню так:

царю в руки отдала;
царь меня своей маменьке,
а я пасу гусяток.

И Ленио, еще не выучив сама, норовила научить Манолиса стихам, и тот, заикаясь, повторял:

Злая бабка меня обманула,
царю в руки отдала.

Вдруг послышался стук. Кто-то стучал в дверь снаружи, на которую Афентра изнутри наложила засов, как обычно делала, когда оставалась на мельнице одна с детьми. Афентра радостно встала, взяла лампу, спустилась по четырем ступеням деревянной лестницы, которая вела с мельничного помоста в комнату, и пошла открывать наружную дверь. Дети, прыгая, побежали за ней.

Прежде чем Афентра открыла дверь, снаружи послышался удивленный женский голос:

– Что это вы заперлись, скажи на милость? Еще и не стемнело.

Это был не Агалос. Афентра узнала голос. Это была ее мать.

Старуха вошла, неся корзину под мышкой, черная ткань была продета под ручку корзины, поверх была только короткая, старая, выцветшая юбка, шерстяные чулки с дырами на пальцах и пятках. Обуви на ней не было. Дети тотчас бросились к корзине и принялись шарить, чтобы найти, что там спрятано под сложенной юбкой, надеясь, что бабушка принесла им что-нибудь из деревни, но не нашли ничего, кроме старых деревянных башмаков старухи, которые та всегда клала в корзину, предпочитая ходить босиком, чтобы ноги были свободны, а также из экономии.

Афентра, увидев мать вместо мужа, предположила, что тот остался в городке ночевать, как иногда делал, и не очень удивилась. Но когда они поднялись в комнату, старуха Синодиа, увидев, что Агалоса нет, спросила:

– Где твой муж?

Афентра в недоумении посмотрела на нее.

– Разве ты не оставила его в деревне?

– Нет. Он вышел на час раньше меня.

– Сюда?

– Сюда.

– Как же он не пришел?

– Как не пришел? Интересно?

– Что случилось?

– Что случилось, я тебя и сама спрашиваю!

Тревожное беспокойство охватило обеих женщин. Афентра в отчаянии сжала руки.

– Что с ним такое могло случиться?

– Где же он?

– Почему вы не пришли вместе, раз ты все равно собиралась? – начала жаловаться Афентра.

– Я не была уверена приду или нет. У меня были дела. Иди ты, я сказала ему, пока не стемнело, а я уж как-нибудь. Я привыкла ходить ночью по ручьям.

В самом деле, все они были привычны к ночным переходам по горам и долинам. Обе кумы, тетушка Синодиа и мать Агалоса, царствие ей небесное, имели мельницы на ручье Кехреас. Мельница отца Агалоса давно сломалась и теперь стояла пустая. Но мельница Синодиа, овдовевшей после смерти мужа, была еще в полной исправности. Агалос, привыкший иметь мельницу, потребовал мельницу в приданое, и тетушке Синодиа пришлось отдать ее. И обе семьи, из поколения в поколение, от родителей и предков, были отчасти воспитаны в городке, имели свои домишки, на ручье Кехреас, где были их мельницы. Женщины и мужчины, мальчики и девочки не боялись ходить ночью по лесу.

Их называли «видящими», но сами они не боялись нечистой силы. Правда, они часто рассказывали, что видели необыкновенные вещи, но говорили о привидениях с дружелюбием. Те их не преследовали, не делали им зла. Они были с ними в приятельских отношениях. Агалос часто рассказывал, что собственными глазами видел нимф, что они с ним говорили, но он остерегся отвечать им, зная, что они могут «отнять у него дар речи». Однажды, когда он был еще ребенком, на мельнице отца ему явилась сама Судьба и дала ему золотую монету. Он в этом клялся и до сих пор хранил монету, показывая ее. Пусть никто не подумает, что он был обманщиком, что сам не верил в то, что говорил. Напротив. Он верил в это совершенно искренне.

Но с тетушкой Синодиа никто не мог сравниться в том, что касалось сверхъестественного. Она с рождения была в самых дружеских отношениях с нимфами. Она знала нечистую силу, арапов с длинными трубками, ламий и калликанцаров (демоны – прим. пер.), которые приходят на Рождество. Домовой никогда не делает зла. Он появляется то в виде кроткого ягненка, то в виде наседки с цыплятами. Нимфы любят выходить днем на солнце, когда жарко, в самый полдень, и танцевать.

Смотри не обманись и не открой рта, не заговори с ними, а то они отнимут у тебя голос, и ты останешься нем. Арап со своей трубкой, кадина (женское привидение – прим. пер.) в ферядже (верхняя одежда с длинными рукавами – прим. пер.) выходят ночью к ручьям и сидят возле родников. Калликанцары любят пугать людей, прятаться в дымоходах и играть неприятные шутки. В остальном они безвредны. Только вампир – это зло, от которого упаси Господи. Но он преследует только свой род.

Тетушка Синодиа была уверена, что ее зятю не сделали ничего плохого калликанцары, которые должны были быть на дороге, потому что приближалось Рождество. К тому же Агалос родился в субботу, а известно, что обладающие этим свойством не подвержены сверхъестественному влиянию. Но все же она не могла понять, почему ее зять так задерживается, раз он вышел из деревни на час раньше нее, а она шла той же обычной дорогой, которой всегда ходила.

– По той самой тропе, по которой мы всегда ходим, доченька, – говорила она дочери, – что с ним могло случиться? Чтобы это могло быть?

– Может, он был пьян и упал где-нибудь в снег?

– Он не казался очень пьяным, дитя мое. И где там снег? Дорога вся чистая, насквозь… Немного притоптанного снега там и сям… Снег только на возвышенностях. Да и где вы видели снег? Вот во времена моего деда, когда я была маленькой девочкой, бывало снегу – два локтя, три локтя… Нам дверь заваливало до самого косяка, на два оргия высотой (мера длины, примерно 1,85–2 метра – прим. пер.). Пока откопаешь дверь, мучаясь два часа с кирками и лопатами, крыша, заваленная снегом, обрушится, трах! – и накроет нас.

Двое детей, которые уже потеряли свою веселость и готовы были заплакать, невольно подняли глаза к потолку, на который указала рассказывавшая и жестикулировавшая старуха.

– Мама! Что говорит бабушка? – вскрикнула Ленио, заливаясь слезами. – Папу завалило снегом… И на нас крыша упадет, завалит!

– Молчи! Молчи! Не плачь, дитя мое, – воскликнула Афентра, – это бабушка так говорит… Не бойся… И папа сейчас придет, принесет тебе кофету…

– Молчи, Ленио моя! – сказала старуха. – Я пришла пораньше, чтобы разбудить тебя завтра чуть свет и отвести к святому Илье причаститься, девочка моя…

– И меня, и меня! – закричал Манолис.

– И тебя, мой маленький…

– Завтра будет служба у святого Ильи? – спросила Афентра, на миг позабыв о своей тревоге.

– Будет… хватит уже, довольно, сколько времени вы живете непричащенные… Собирайся, хозяйка, наряжайся побыстрее, пойдем… Твой муж, наверное, свернул с дороги и пошел к кому-нибудь в хижину, к своему другу… может, пошел купить сухого творога и свежей зелени на завтра… Успокойтесь… Он скоро будет.

В самом деле, старуха, вместо того чтобы остаться в деревне и встречать Рождество, узнав, что поп Константис Брикопас намерен подняться утром в горы, по приглашению пастухов и крестьян, чтобы отслужить в часовне святого Ильи, предпочла пойти на ручей Кехреас, чтобы уговорить дочь и внуков встать утром и подняться в часовню. Она находилась на полпути, на плато рядом с горной вершиной, в часе ходьбы от деревни и в часе от Кехреаса. В ней отстоять службу и причаститься. Она хотела “приобщить” их к церкви, ведь они месяцами жили внизу, в глубоком ущелье, не посещая служб.

В церквушке Кехреаса, древнем разрушенном монастырьке, приписанном как подворье к общежительному монастырю Благовещения, редко появлялся священник, чтобы отслужить литургию, а если и появлялся, то живущие в ущелье, которые, как речные раки, двигались боком, – Агалос, Афентра и двое их детей, – вряд ли могли узнать вовремя, чтобы подняться послушать службу. С тех пор как Агалос продал свой отцовский дом в городке и поселился на мельнице, они причащались лишь раз в году, 23 августа, когда церквушка Кехреаса праздновала девятины, то есть Успение Богородицы.

Старуха Синодиа запустила руку за пазуху и вынула ее, полную миндаля и грецких орехов, которые и раздала детям. Она развернула свою черную новую юбку, и в ней, к удивлению, оказалось полотенце, в которое было завернуто маленькое душистое рождественское хлебное кольцо; она протянула его дочери со словами: «С Новым годом!»

Афентра отложила в тарелку часть капусты и посадила детей есть, уверенная, что как только они поедят, сразу же заснут, «чтобы не мешались и чтобы проснуться завтра пораньше».

Манолис, первым съев миндаль, который дала ему бабушка, а потом проглотив еще пару ложек зелени, закрыл глаза и заснул сидя. Мать уложила его рядом с очагом на шерстяной ковер, накрыла краем шерстяного одеяла и трижды перекрестила его подушку.

Ленио не хотела ложиться, говоря, что хочет дождаться отца, который обещал принести ей из деревни красивое украшение. Но старуха Синодиа взяла ее на колени, укрыла своей старой юбкой, согрела и так приласкала, что та начала клевать носом. Вскоре она заснула, и мать, взяв ее с колен старухи, убаюкивая на руках и напевая протяжное «баю-бай», уложила рядом с Манолисом.

Агалоса все не было, и обе женщины, чье беспокойство росло по мере того, как сгущалась ночь, избавившись наконец от хлопот с детьми, стали держать совет, что делать. Старуха сказала, что если, не дай Бог, с ее зятем что-то случилось на дороге, она бы его заметила, потому что шла той же самой, обычной дорогой. Только когда она дошла до Кехреаса, она вспомнила, немного погодя, что не проходила мимо церквушки Богородицы.

– Почему? – спросила дочь.

– Я пошла низом, через оливковую рощу.

Чуть севернее церквушки Богородицы Кехреасской находилась оливковая роща. Она, не дойдя до Богородицы, свернула и пошла посмотреть рощу, хотя уже стемнело. Она боялась, как бы выпавший пять дней назад снег не поломал ветки на оливковых деревьях, и пошла туда, чтобы убедиться в этом, хотя была уже ночь. Придя туда, она увидела, что снег не причинил вреда, и, довольная, вернулась на свою дорогу ниже по ручью и пришла на мельницу, минуя церковь Кехреасской Богородицы.

– Тогда надо бы нам сходить туда, посмотреть, – робко сказала Афентра, которая, видимо, для этого и поспешила уложить детей.

– Тебе не стоит идти, – сказала Синодиа. – Как проснутся дети и увидят, что они одни, с ума сойдут от страха.

– Что же делать? – спросила Афентра.

– Я схожу одна, посмотрю, не упал ли он где… Может, зашел в Богородицу перекреститься.

– Как же ты пойдешь одна?

– Возьму масло, зажгу лампады у Богородицы… Свечи я из деревни принесла… Не бойся!

– И что же с этим человеком случилось? Я с ума сойду! Голова кругом пойдет! – воскликнула Афентра, готовая еще больше распалять свои и без того напряженные нервы, как часто делают женщины, бессознательно подливая масла в огонь.

В ту же минуту послышался звонкий голос певца, распевавшего:

Дзим, дзим, дзим, дзим, пава моя!
Иди ко мне на колени…

– А! Это Пагонас, – сказала старуха Синодиа. – Погоди, я его позову.

И не дожидаясь согласия дочери, тетушка Синодиа спустилась вниз, отворила дверь мельницы и принялась громко кричать:

– Пагонас! Эй! Пагонас!

Певец ехал верхом на осле, мимо мельницы, по другому склону ущелья, спускаясь по тропинке, ведущей из Арадиаского леса на берег Кехреаса.

В темноте среди деревьев его не было видно. Но слышны были шаги осла, удары хворостины по его спине и команды всадника: «А! Но, но! Вперед!», которые он обращал к животному всякий раз, когда прерывал свою любимую песню, которой он был обязан и своим прозвищем, которым его окликнула тетушка Синодиа. (пагона – павлин по-гречески, жен. – пава – прим. пер.)

Это был батрак одного землевладельца, жившего в городе, и пасший волов своего хозяина внизу, в Агии Елени, где у того были обширные поля с небольшой усадьбой. Он, видимо, задержался в городе по какой-то причине и возвращался поздно в усадьбу, что с ним случалось нередко.

– Пагонас! Эй! Пагонас!

– Чего тебе, тетушка Синодиа? – отозвался молодой крестьянин, узнав ее голос.

– Ты прямо из деревни или нет?

– Я из деревни, от Ай-Яннакиса, от Синодариса, от Вромовриси, от Филиппейки, от ручья Мамус, от Виглеса, от Стамелоса, от Петралоноса…

– Все эти места ты обошел, Пагонас?

– Все и еще другие…

– Не видел ли ты где моего зятя Агалоса?

– Твоего зятя Агалоса? Как! Разве он не пришел?.. Должно быть, он снова где-то встретил свою Судьбу (намек на двух прежних невест – прим.пер.)… Может, ему приснилось, что нужно пойти куда-то за деньгами, и она велела ему идти ночью, чтобы никто не видел… Или встретил в дороге какую нечисть и разговорился с ней, да и забылся…

– Оставь свои шутки, нас страх взял большой, бедный… Не считай это пустяком… Кто знает, может, и вправду что случилось… Окажи мне любезность, Пагонас, сходим вместе наверх, к Богородице, посмотрим, не там ли он?

– Пойдем, чего нам терять? – охотно согласился юноша.

И, направив своего осла к руслу ручья, он добрался до места, где ручей сужается до двух пядей в ширину, заставил своего осла, который упирался и не хотел ступать в воду, перейти ручей и оказался перед мельницей.

Афентра, решила остаться с детьми на мельнице, зажгла маленький фонарик и положила в корзину масленку и три свечи. Тетушка Синодиа на этот раз надела свою черную юбку, обула деревянные башмаки и, взяв корзину и фонарь, последовала за Пагонасом, который спешился, привязал своего осла к корню дерева и двинулся пешком.

Пагонас шел впереди молча, потому что, видя тревогу женщины, беспокоящейся о судьбе мужа, он почувствовал какое-то стеснение, похожее на благоговение, и сам собой перестал напевать свою веселую песню.

Тетушка Синодиа следовала за ним медленно по влажной узкой тропинке, где незадолго до этого снег был утоптан и затвердел, превратившись в тонкий слой, который спускался вплоть до низкого углубления, западного, рядом с морем. Она машинально, с врожденным страхом посматривала то направо, то налево, в кусты, которые по обе стороны окаймляли поднимающуюся тропинку зеленой свежей рамкой, боясь вдруг увидеть распростертое между кустом дрока и кустом земляничника тело своего зятя. Она и вправду сильно беспокоилась, не зная, что сталось с этим бедовым. Иногда с высокого куста, с треском и шумом, обламывая ветки, падал ком снега, освежающе касаясь глаз и лбов двух ночных путников. Слева, сквозь ветви и кусты, доносился последний слабый порыв северного ветра, навещавшего в этих низких местах свою девственную сестру – снег, который он замораживал на ветвях деревьев, облепив их и образовывал сильно разветвленные и бесконечно разнообразные формы. Не без причины было дано имя Протея этому образу из древней мифологии. Иносказательно, пластический ум избраннейшего из всех народов хотел показать, что одно первичное начало, вдохнутое Творцом в природу и через бесконечные сочетания увековеченное, должно порождать столь бесконечное разнообразие типов и форм в отдельных личностях, что даже лист не похож в точности на лист, согласно самой верной пословице.

Справа, с другой стороны ручья, начинался Арадиаский лес из тысячелетних дубов, который поднимался всё выше в гору, вершина которой высоко вверху заканчивалась у Святого Константина. Гора была крутой, отвесной, словно гигантская стена, покрытая плющом. В глубине темной дубравы, кое-где поблескивал снег – белое молчаливое таинство, перекликавшееся на языке звезд вверху с Плеядами, с Полярной звездой, с Медведицей и Млечным Путем. Через порывы Борея, дующего в листья древних деревьев, лес, величественный, заколдованный, нетронутый, не истребленный пожаром, и как говорят, вредящий дровосеку, который осмелился бы поднять на него нечестивый топор, рассказывал, на языке непонятном для всех, сколько времен и лет он прожил, сколько поколений людей видел сменяющими друг друга, не имея потомков, которые бы учились на опыте предков и становились разумнее. И трепет леса, пронизывающий, ледяной, жалобный, проносившийся сквозь деревья и утесы, достигал противоположной, более обжитой стороны и передавал свою дрожь плечам и спинам двух ночных путников.

Они уже дошли до первой возвышенности, откуда слева от них начинались оливковые рощи. Вдруг Пагонас, то ли потому, что замерз и хотел согреться, то ли чтобы немного утешить тетушку Синодиа, которую видел печальной и озабоченной из-за своего зятя, снова затянул свою любимую песню:

Дзим, дзим, дзим, дзим, пава моя!
Иди ко мне на колени…

Тетушка Синодиа, несколько мгновений глядевшая на восток, резко прервала его:

– Глянь-ка, – говорит она, – что это там?

Она показывала на купол церквушки Кехреасской Богородицы, который выступал над стенами храма и монастырька и уже начал вырисовываться из-за деревьев благодаря внезапно появившемуся сиянию. Позади западной стены монастырька, которая была ниже, простой и без келий, какие-то искры поднимались к небу, освещая купол и западную часть крыши церквушки, словно внутри ограды горел костер.

Тетушка Синодиа перекрестилась и вздохнула.

– Богородица моя!

– Что бы это могло быть? – сказал Пагонас, вынужденный во второй раз прервать свою песню.

– Ты не проходил мимо Богородицы раньше, когда спускался?

– Нет!

– И я нет. Пойдем посмотрим?

– Пойдем!

Афентра осталась на мельнице, съежившись у очага рядом со спящими детьми. На тихой мельнице не слышно было больше ни сказок, ни песен, не было матери, которая утешала бы ее своей веселой и бодрой старостью, и даже воспоминания о свадьбе, на миг воскресшие, ушли, не желая пребывать в унылом духе и мрачной комнате. Единственным звуком и единственным утешением было дыхание спящих детей да потрескивание дров в очаге, где горели поленья, и взгляд ее невольно останавливался на лампадке, горящей перед иконой – Триморфи (икона, изображающая Христа, Богородицу и Иоанна Предтечу – прим. пер.), которую она получила в приданое. На иконе, в середине, был изображен Христос, стоящий во весь рост, благословляющий правой рукой и держащий книгу в левой, с кротким взглядом, прекрасным ликом, раздвоенной русой бородой, в голубом и красном нешвенном хитоне; справа от Христа – Пресвятая Богородица, слева – честный Предтеча, оба изображенные в профиль, склоненные со сложенными крестом руками по бокам Господа. А рядом с Триморфи на гвозде висели, завернутые в кусок белого полотна, два венчальных венца. Ах, да, воспоминания о свадьбе снова приходили, но уже мрачные, с другой стороны.

Мать не раз говорила ей с тех пор, что очень боится колдовства, которое, возможно, навела на нее та другая, соперница, обойденная и обиженная сирота. Нечистой силы она не боялась и ее называли “видящей”, вернее, именно поэтому ее так и звали, потому что, что-бы она ни видела, страха у нее не было. Но что касается колдовства, то это другое дело. Сначала она боялась, как бы та «не наслала на нее девочек» (с помощью колдовства сделать так, чтобы у соперницы рождались только девочки – прим.пер.), цель, которая достигается определенными наговорами, читаемыми, когда служат молитвы обручения, непосредственно перед самой церемонией венчания. Страх ее усилился сначала, когда дочь в первые роды родила девочку, но уменьшился, когда во второй раз родила мальчика. «Колдовство не подействовало», – сказала она. Затем, видя, что ее зять, «бедовый», не преуспевает в делах, что он вынужден был продать отцовский дом и стать земледельцем, она заключила: «Не будет у тебя добра, дочка». Иного и не ждала. Не шутка ведь это – отнять судьбу у сироты, чтобы самой выйти замуж. Но что поделаешь опять же? Как жить-то? Такова жизнь, это война. Достичь совершенства, предпочесть другого себе самому… это все равно что решить не жить на этом свете. Это все равно что пойти и утопиться самому. Голова кругом идет, если об этом задуматься. Хочется взять и уйти в горы.

Но это ли было самым большим злом, которое, случаясь по необходимости, влекло за собой непримиримую вражду между двумя семьями? Были и другие, похуже. Маленькая деревня, большая злоба. Ненависть свирепствовала и, свирепствуя, царила среди семей и отдельных людей. Она циркулировала по всем артериям, по всем венам маленького общества. Святой закон Христа попирался, всегда воздавалось злом за зло, часто злом за добро, но никогда добром за зло. Непреодолимая преграда разделяла две партии, две враждующие стороны. Казалось, они живут вместе, чтобы ненавидеть друг друга, что судьба поселила их в одном городе, чтобы они грызлись между собой. Всякий тогдашний властитель дня, будь то староста или депутат, как бы он ни назывался, широко применял народную аксиому: «Этот – хороший парень, а у того матери не было». Он был покровителем семьи, родичей, друзей, партии, но не покровителем города. За этим главным разделением следовало бесчисленное множество подразделений. Один квартал объявлял войну другому кварталу. Каждая семья – войну другой семье. Каждый человек – войну другому человеку. Сосед не говорил соседу даже «доброго утра», которое от Бога. Каждый радовался, видя другого в беде. Когда дело касалось какого-нибудь наследства, родственники-наследники грызлись, кто больше захватит. Они скорее бы уничтожили друг друга в судах, продали бы себя в рабство в Варварию (общее название стран Северной Африки – прим. пер.), чем увидели бы, что у родственника больше, чем у них. Из-за одного поля они были способны перегрызться между собой, уничтожить друг друга во «временных мерах», в «ходатайствах», в «апелляциях» и встречных апелляциях. Если какое-нибудь несчастное оливковое дерево случайно склоняло одну ветвь в сторону соседнего участка, сосед ночью бежал с киркой, чтобы перекопать межу, сдвинуть «откопку» (межа, отделяющая участки прм. пер.). Наутро оливковое дерево, ошеломленное, оказывалось в оливковой роще соседа. За ночь оно сменило хозяина.

Целые сражения разыгрывались из-за прополки оливковой рощи, из-за трех виноградных лоз, из-за половины пинаки (в данном контексте – пяди – прим. пер.) хлебного поля. И маслины перестали плодоносить уже семь лет, словно не желая умащать плодом своим главы грешников; и лозы преждевременно бледнели, не давая спелых гроздьев, отказываясь радовать амброзийным соком своим сердца недостойных людей; и золотой колос земли преждевременно склонял увядающую голову к своей матери, прося поскорее вернуться в ее лоно, не желая кормить утробы нечестивых людей.

Такие войны вели друг с другом мужчины и такую добычу уносили. Но разве женщины были менее воинственны?

Мать не желала добра дочери, свекровь всей душой ненавидела сноху. Сноха не здоровалась с золовкой.

Из-за одного неосторожного слова, из-за легкой клеветы, которую охотно подхватывали сплетни, обычно передавая ее в преувеличенном виде заинтересованному лицу, они были способны не разговаривать всю жизнь. «Даже кости наши да не смешаются!» – таков был боевой клич в женских рядах. Тетушке Синодиа однажды ночью приснился страшный сон, который был бы сущей явью, если бы он у нее уже не сидел в голове. Однажды вечером она задремала, шепча про себя слова, которые ей в тот же день бросила одна родственница-вражина: «Даже кости наши да не смешаются!» Она задремала и вспомнила кладбище старый маленький городской некрополь, мимо которого она часто проходила, возвращаясь вечером со своего поля, и где видела белые или желтоватые кости мертвецов, все вперемешку, лежащие вместе, так что глаз не мог различить, какие кости принадлежали когда-то существовавшим друзьям, а какие – врагам. Там, ей привиделось, что она проходит мимо кладбища и слышит страшный грохот столкновения твердых тел. Она подняла глаза и видит: кости мертвецов встали, поднялись, движутся. Она видит, как они сотрясаются и бьются друг о друга. Локтевая кость билась о локтевую, плечевая – о плечевую, малая берцовая – о малую берцовую, ребро – о ребро, позвонок – о позвонок. Два голых черепа, которые лежали там как брошенные, вероятно, потому что не удостоились почетного перенесения и поминок на третий год, были разбиты вдребезги градом ударов, которые они получили от ожесточившихся берцовых костей. Тетушка Синодиа, видя это странное зрелище, пыталась перекреститься и шептала: «Господи помилуй!» И как было не удивиться, будь то даже во сне? Представьте себе: видеть, как кости мертвецов на кладбище оживают, поднимаются, бьются друг о друга и производят такой страшный шум! И вот, пока она стояла, объятая ужасом, глядя и недоумевая, чем же это кончится, она слышит сильный треск и еще больший грохот и видит, как одна из стен кладбища, северная, которая была выше других, внезапно рушится внутрь, заваливая все кости и превращая их в месиво. Тетушка Синодиа злорадно подумала: «Так им и надо!» – и проснулась.

Она хотела рассказать это видение, которое видела всего несколько дней назад, духовнику, да не успела накануне Рождества сходить. Она надеялась, что будет время утром, у святого Ильи, куда она собиралась пойти, чтобы исповедаться и облегчить свою совесть. Но, придя на мельницу и увидев, что зятя нет, она не могла понять, куда это он запропастился. Теперь она оставила дочь с детьми на мельнице, а сама с Пагонасом, которого добрая воля послала ей в помощники, «плыла» в ночи, хотя и по суше, вверх по ручью, к Богородице. И Афентра тоже, глядя в ночном одиночестве внутрь себя, сидя напротив прекрасной иконы Триморфи, чувствовала необходимость облегчить свою совесть. Перед свадьбой она прислушилась к неразумным советам некоторых женщин о колдовстве и о приворотном зелье, и на миг она понадеялась с помощью зелий и приворотов отвратить сердце своего жениха от сироты-соперницы и привлечь его к себе. И вот уже семь лет она сотни раз решалась и ни разу не нашла в себе мужества исповедать этот грех.

Была уже полночь, глубокая ночь, и Афентра по той глубокой тишине, по тем смутным звукам, таким слабым, что невозможно понять, слышишь ты их или тебе кажется, по тому неясному, таинственному и необъяснимому очарованию чувствовала, что время перевалило за полночь, хотя ни на миг не задремала. Долгая декабрьская ночь, долгая ночь. Вдруг она слышит первое пение петуха. Петух, который с семью курами ночевал в маленьком закутке за жерновом и бункером, как паша в своем гареме, почуял время и издал свой обычный крик. Афентра, которая уже начала было клевать носом, не ложась, внезапно проснулась.

– Петух поет, – прошептала она, – полночь уже прошла… А мама моя, что с ней сталось?

Долгое отсутствие матери не предвещало ничего хорошего. И все же, как ни странно, надежда грела ее, и она была уверена, что ничего дурного не случилось.

Она встала и подбросила дров в огонь. Взяла лампу, спустилась вниз, принесла сухих дров и, вернувшись, подбросила их в очаг. Затем трижды перекрестилась перед святой иконой и прочла «Отче наш» и «Символ веры» – единственные молитвы, которые знала.

В ту же минуту послышались мужские шаги снаружи. Постучали в дверь. Это был голос Пагонаса. Она встала, чтобы открыть.

Стемнело. Спускаясь медленно, важно, как невеста, по склону горы, еще не дойдя до Кехреаса, Агалос не мог нарадоваться, вспоминая те счастливые времена, когда он был дорогим женихом, которому завидовали и которого все искали, и как хорошо он жил восемь лет с двумя невестами, то смеясь с одной, то с другой. Но когда он подошел к старой церквушке Кехреасской Богородицы и повернул налево, чтобы перекреститься на церковь, через открытые ворота ограды он увидел яркий свет внутри храма. Какая-нибудь благочестивая женщина, должно быть, вспомнила зажечь лампады у Богородицы накануне Ее Пречистого Рождества и перестаралась с маслом и фитилями, так что лампады превратились в пылающие костры. Но одновременно он слышит голоса и шепот внутри храма, словно чтения или тихое пение молящихся монахов. Кто бы это мог быть? Монастырек был упразднен со времен Регентства, церквушка стояла пустая.

Агалос, может, и был “видящим”, но родился в субботу и не боялся. Он подошел к дверям монастырька, вошел во двор, пересек его и вошел в храм. Лампады были зажжены перед иконами иконостаса, но горели обычным светом, а не как пылающие костры. Были еще две большие свечи, горевшие на подсвечниках, и пять-шесть восковых свечей. Отсюда и яркий свет.

Справа у амвона монах средних лет, в камилавке (головной убор – прим. пер.), пел «Господи, воззвах». Наступал понедельник. Вечерня утром не пелась, и накануне не служилась литургия Василия Великого. Слева другой монах вторил первому. Два или три других монаха или послушника, в рясах, но без камилавок, стояли в западной части храма на клиросах. Внутри алтаря почтенный старец-иеромонах, высокий, костлявый, седой, с длинной бородой, с бледными, худыми и как бы прозрачными чертами лица, вышел в ту минуту в епитрахили, фелони и с кадилом. Кто были все эти люди? Агалос видел их впервые.

Почтенный старец покадил сначала иконы, затем правого певчего, затем левого, затем трех монахов или послушников и, наконец, Агалоса. Агалос поклонился кадилу, посмотрел на странные, худые и прозрачные черты почтенного старца и поверил, что попал живым в рай. Иначе он не мог объяснить это видение.

Никто из пятерых монахов не обратил взгляда на вновь прибывшего. Только последний, самый младший из рясофорных, который не носил камилавки, а держал под мышкой сложенную черную скуфью, повернул к Агалосу не глаз, а висок, густую шапку волос и уголок глаза, и тогда Агалос осмелился подойти к нему поближе и спросить:

– Кто вы такие?

Послушник кивком ответил, что сейчас не время для объяснений, но почтенный старец, который вернулся в алтарь и, казалось, обладал даром прозорливости, повернул голову к послушнику и кивком разрешил ему дать объяснения брату.

После того как Агалос удовлетворил свое любопытство, он решил уйти, спуститься на мельницу, взять жену и детей и всем вместе идти к Богородице, потому что странные монахи собирались петь всенощную и служить литургию к рассвету. Но когда он уже собрался уходить, он снова говорил себе: «Посижу еще немного», и снова «еще немного», и уже наступила полночь, а он не чувствовал усталости. Потому что нежное и благоговейное пение очень услаждало его.

Наконец, незадолго до полуночи, когда уже началось чтение праздничного слова, и Агалос уже собрался выйти из храма, чтобы немного погреться у разведенного снаружи костра, и думал о беспокойстве своей жены, поскольку был уверен, что его теща уже пришла из городка и сообщила Афентре о его уходе, он вдруг видит свою тещу и Пагонаса, появляющихся у входа.

Агалос не дал легкой тени сомнения завладеть старухой Синодиа. Он вывел ее из храма и рассказал, кто такие эти монахи.

Решили, что Пагонас, который, кстати, оставил своего осла привязанным снаружи мельницы, пойдет и просто скажет Афентре, что через два часа они с мужем и матерью спустятся, чтобы разбудить детей и повести их и мать к Богородице причаститься.

Афентра встала и открыла дверь.

– Ты один пришел? Где моя мать?

– У Богородицы.

– У Богородицы? А Агалакис?

– И Агалакис с ней. Они служат всенощную.

– Всенощную?

– Да, всю ночь.

– Кто служит?

– Какие-то новые монахи.

– Монахи?

– Ну, люди в рясах.

– Из монастыря пришли?

– Нет, другие. Они недавно приехали. Живут у святого Афанасия.

– У святого Афанасия?

– Да. Больше ничего не знаю. Велели вам спать, и скоро Агалос с тетушкой Синодиа придут разбудить вас, и детей чтобы вы пошли причаститься. Спокойной ночи и завтра с Богом.

Едва Афентра избавилась от остатков сна, как в дверь мельницы постучали. Это были Агалос и тетушка Синодиа.

Афентра разбудила детей, умыла их, одела, причесала, сама нарядилась во что было на мельнице, и, взяв фонарь, они впятером отправились к Богородице.

Шестеро монахов и вправду были новыми. Они пришли с одного из Кикладских островов, где подвизались много лет. Священники прибыли несколько недель назад, и большинство жителей еще не знали их. Агалос видел их впервые, поэтому они и показались ему странным видением. По прибытии они начали строить себе келью, а пока временно ютились в крестьянской хижине.

Поскольку в том месте не было храма, они спустились встретить Рождество в Кехреас, который был в часе ходьбы.

Одни называли их еретиками, другие почитали их как очень добродетельных. Молва говорила, что они отчасти разделяли воззрения одного религиозного учителя, которые были осуждены Священным Синодом. На самом деле этот учитель, скорее, сам следовал некоторым древним обычаям одной очень старинной монашеской общины, к которой и принадлежали эти подвижники. Таким образом, они отчасти совпадали в воззрениях. Однако многие считали, что, поскольку народ жаждет религиозного наставления, а те, кому это поручено и кто за это отвечает, не проявляют никакой заботы об удовлетворении этой потребности, используя чистые и православные, а не чуждые и ревностные не по разуму источники, то неизбежно, что многие благочестивые и доброжелательные люди впадут в заблуждение, по доброй вере внимая христианскому слову, пусть и искаженному, везде, где оно раздается. Ибо когда источники и родники мутнеют, а водопроводчики скрывают чистую воду, люди и скот, умирая от жажды, предпочтут пить из мутного потока, находя в нем слабую надежду на спасение, нежели умереть от жажды. «Человеков и скоты спасеши, Господи; яко умножил еси милость Твою, Боже» (Пс. 35, ст. 7,8 – прим. пер.).

Тетушка Синодиа исповедалась отцу Иезекиилю (так звали настоятеля братства, иеромонаха), и он наставил ее, что если сирота-девушка, обойденная из-за замужества ее дочери, с тех пор не вышла замуж, то она, для получения прощения, должна по мере сил поспособствовать ее устройству. Если же та вышла замуж или умерла с тех пор, то тогда необходимо творить другие милостыни, а также заказать сорокоуст в приходской церкви.

Поскольку Синодиа сообщила, что девушка до сих пор не замужем, ей было предписано первое.

Афентре же, которая наконец нашла в себе мужество исповедать грех колдовства, он дал епитимью: долгое воздержание от Причастия, дополнительные посты и молитвы. Он посоветовал ей также зажечь большую свечу святой Анастасии Узорешительнице.

Двое детей причастились Святых Таин, и вся семья с восходом солнца вернулась на свою мельницу.