Представляем следующую часть второй главы книги Патрика Ле Фермора – “Румели”. Глава называется “Монастыри в небесах”. На русском языке публикуется впервые.
Колонны снова были украшены изображениями святых. Многие из них были пустынными аскетами. Торсы святых Агапия и Даниила Столпника выступали из келий, построенных на коринфских капителях, а борода голого отшельника, прикрытого бледно-зелеными листьями, свисала ниже колен, как белая сталактитовая капля, напоминающая растопленный сургуч. Более удачливый Макарий, с такой же бородой, был покрыт густой гладкой шерстью, словно одет в шубу серебристой лисы. Видны были только его руки, ноги и колени, протершие дыры в толстой шкуре от постоянного коленопреклонения.
Стены были посвящены жестоким сценам мученичеств: перевернутые распятия, сдирание кожи, сажание на кол, волочение дикими лошадьми, разрывание согнутыми молодыми деревьями, клеймление, увечья и, чаще всего, обезглавливания. Ряды великолепно одетых фигур стояли на коленях или лежали ниц, с кровью, хлеставшей из обезглавленных тел, в то время как их головы, все еще с нимбами, катились по печальной равнине.
Особенно приятное впечатление производила часовня Трех Святителей неподалеку. Базиликальной формы, с низкой деревянной крышей, украшенной мексиканским узором из черно-белых шевронов и выцветшего оранжевого, она была вымощена теплыми кирпичного цвета плитами. Во главе с триумвиратом Учителей — святыми Иоанном Златоустом, Григорием Богословом и Василием Великим — святое шествие двигалось по стенам, замыкаемое единственным святым из Куцовала — Николаем Мецовским, сожженным турками на площади в Трикала. В сцене предсмертного ложа святого Ефрема Сирина святой лежал, завернутый в серый саван, на плетеном одре и собрат-аскет склонил свою бородатую голову для прощального поцелуя, в то время как другой обнимал его закутанные ноги. Толпа старейшин с костылями стекалась из соседних скитов — некоторых несли на спинах, других — в примитивных носилках. Рядом, армия дев, матрон и мудрецов с кадилами окружала смертное ложе святого Иоанна Богослова. Евангелист, постриженный на западный манер, возлежал в розово-золотом дворце на катафалке, укрытом зелеными и лиловыми тканями, среди высоких золотых подсвечников. Поблекшие краски этих фресок, примитивная техника, произвольная перспектива и буквальная выразительность деталей придавали им, несмотря на то что они были написаны аж в 1637 году, бесконечное очарование.
Безумные горы Метеоры, должно быть, вдохновили фон для сцен жизни Христа, окружающих верхние стены — эти узкие пики ступенчатых и нависающих столовых гор, которые в сцене Предательства почти смыкаются с обеих сторон неба, образуя мост. Но более всего запомнился овальный картуш с Тайной Вечерей. На золотых скамьях и многоугольных табуретах Господь и двенадцать апостолов сидели в кругу, с вышитой общей салфеткой на коленях. В архитектуре фона и в желто-черном полосатом навесе, перекинутом между фронтонами, угадывался слабый отблеск Ренессанса. Большой круглый стол был намеренно искажен в перспективе, чтобы показать свое содержимое: изящные подсвечники, кубки с вином, сосуды для масла, яичные чашки, блюда, элегантные кувшины с изогнутыми носиками, ножи, хлебы и — кое-где — крупные белые редьки с ярко-зелеными листьями. Участники Тайной Вечери, одетые в пестрые тоги и туники красного, белого, зеленого и лилового цветов, оживленно беседовали друг с другом, жестикулируя. Атмосфера напоминала симпозиум или пир из «Декамерона».
Я снова вернулся в главную церковь, по пути мельком увидев Виссариона, разжигавшего огонь из терновника в закопченной кухне. Пламя освещало стекла его очков и крошечные бронзовые кофейники для турецкого кофе, с которыми он возился. Над входной дверью нартекса души умерших взвешивались на огромных расписных весах. С одной стороны, ангелы вели праведников в рай — они плыли вверх на облаках, а их нимбы, переплетаясь, напоминали чешую золотой рыбки. С другой стороны, чернокрылые демоны тащили грешников в оковах и швыряли их в огненный вихрь. В этом пламени, среди прелатов и императоров, их затягивало в пасть гигантского стекляноглазого чудища со свиным рылом. На фоне бурного моря гигантские дельфины, селедки и карпы, каждый с человеческими конечностями, торчащими из пасти, бороздили волны.
Ниже располагались четыре отсека. В первом тела корчащихся жертв кишели мелкими белыми существами: «Червь неусыпающий», — гласила надпись. Во втором были изображены плачущие головы с оскаленными зубами и искаженными от муки лицами: «Плач и скрежет зубов». В третьем, под названием «Тартар», нагие фигуры жались в отчаянии в полумраке подвала. В четвертом, «Тьме внешней», утраченные души едва угадывались в прямоугольнике мрака.
Что-то коснулось моего плеча. Обернувшись, я увидел грубую руку игумена, а выше — его высоко поднятые брови. «Вот они, — строго сказал он, указывая поочередно, — Ад… и Рай». Его указательный палец направился к парящим в небе фигурам. «Будем надеяться, ты попадешь сюда». Поворачиваясь к лестнице, он, казалось, подмигнул. «Поднимаемся, — продолжал игумен, — Виссарион приготовил кофе».
Мы остановились на середине лестницы. Увлекшись фресками, я забыл заглянуть в пропасть. Нижний мир скрывался под снежной массой облаков, поднимавшихся сплошной пеленой до самого парапета. Лишь монастыри возникали, словно форпосты в полярной пустоши, и казалось, что до Преображенского монастыря можно добраться на снегоступах за полмили. Мост, черепица и ротонда Святой Варвары были едва видны. Всё остальное замело снегом. Монастыри Святого Стефана и Святой Троицы возвышались на бледных снежных грядах, и сквозь разделявшее их пространство колокол звучал подобно сигналу судна, затертого льдами. Возносясь высоко над этой белой пустыней, гигантский голубой монолит рядом со монастырём Святого Варлаама был охвачен тремя идеально ровными дымчатыми кольцами облаков.
________________________________________
Расстояния между монастырями не так велики, как кажется с равнины. За полчаса извилистая тропа привела нас от подножия Варлаама к неглубокому седловидному перевалу, затем вверх по крутому холму напротив и под сенью платанов — к подножию Преображенского монастыря. На три четверти пути вверх по скале-постаменту монастыря утёс слегка отступает от вертикали, и узкая каменная стена, набирающая толщину по мере отступления склона, взмывает вверх на сотню футов, так что её площадка нависает над тропой совершенно отвесно. Сгнившие остатки лестницы, составленной из колен через каждые несколько ярдов, свисали из отверстия под выступом монастыря. До того как были вырублены ступени, этот ненадёжный путь был альтернативой подъёму в сетях. Его на закате втягивали наверх через каменный жёлоб, и обитель оставалась такой же неприступной для внешнего мира, как и монастырь Святого Варлаама. Снизу она выглядела столь же грозной и недосягаемой. Теперь пролёт ступеней и маленькая дверь у основания ведут через узкий грот, пробитый в скале, к началу лестницы. Они, наконец, привели нас, запыхавшихся и с колотящимися сердцами, ко входу в монастырь — в обширное, арочное, запылённое помещение. Его пересекали испещрённые пылинками солнечные лучи, падавшие на старые вороты и лебёдки, корзины и поленницы зимних дров. Сквозь ветхие половицы открывались головокружительные виды на скудную растительность, что всё ещё цеплялась за неотёсанную поверхность скалы, заключённую меж трёх выступающих стен башни. Уклонный переулок вел дальше, мимо огромных колонн и высоких полукруглых арок, по меняющимся уровням каменных плит и булыжников, в нечто, что могло бы сойти за окраину города невероятной древности, таинственно замершего здесь выше уровня облаков. Но узкие проходы — за исключением одной стороны, где Платилитос, или «Широкий Камень» монастырских хартий, вздувался в небольшой холм — уходили прямо в небо. Монастырские постройки, несмотря на четыре содержащиеся в них церкви, были втиснуты в пространство меньшее, чем деревенская лужайка.
Изъеденные червем семантра (или било по-русски – устройство для созыва монахов на молитву – прим. пер.) и тяжёлые железные обручи и дуги для той же цели были подвешены на цепях под колоннадой вдоль фланга главной церкви — Метаморфосис, или Преображения Господня, от которой монастырь, а вместе с ним и вся горная колония, получили название Метеора (Метеоры). Это не только крупнейший из монастырей, но и построенный на самой высокой скале. Он был — или присвоил себе — неким подобием первенства над остальными Метеорами: привилегия или притязание, которые оспаривались время от времени в острых и неприглядных стычках между монахами враждующих обителей.
Учёность и летописание играли в восточном монашестве менее важную роль, чем на Западе. Сведения о Метеорах скудны. Современные документы удивительно малоинформативны, и контуры их истории приходится собирать по крупицам из случайных записок более исторически мыслящих монахов в заплесневелых монастырских библиотеках, а также из синодальных постановлений и, прежде всего, из хрисовулов (тип византийских грамот – прим. пер.) основателей и благотворителей. Эти объёмные документы, начертанные на пергаменте и скреплённые тяжёлыми печатями, составлены на румынском языке, если исходят от молдо-валашских господарей, а те, что на греческом — а их подавляющее большинство — представляют собой замысловатый лабиринт византийских аббревиатур и лигатур, заканчивающихся, если это грамота императора, сложными каллиграфическими киноварными подписями, усыпанными золотой пылью и киноварью (минерал красного цвета с содержанием ртути – прим. пер.).
