ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС – ΥΠΗΡΕΤΡΑ

Ἀλέξανδροσ Παπαδιαμάντησ

ΥΠΗΡΕΤΡΑ

РАССКАЗ НА ПРАЗДНИК РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА

В канун Рождества Христова года … восемнадцатилетняя девушка Урания Диомику, смуглая хорошенькая, будучи одна, с рассветом заперлась у себя дома.

Её отец, несчастный дядя Диомас, старый судовладелец, обанкротившийся и под конец жизни, ставший перевозчиком, около полудня погрузился на свою лодку, чтобы отплыть на остров Цугриа, находившийся в трёх милях от берега, и привезти оттуда в городок кое-какие праздничные припасы. Он обещал, что вернётся к вечеру, но наступила ночь, а его всё не было.

Мать девушки давно умерла. Единственная её тётка по матери, которая раньше составляла ей компанию (поскольку их дома разделяла одна стена), рассорилась и с ней из-за двух стремм (греческая единица измерения площади, примерно 0,1 гектара – прим. пер.) земли, и они больше не разговаривали. Девушка села у огня, который разожгла в очаге в ожидании отца, и напряжённо прислушивалась к каждому звуку, к весёлым песням детей на улице, с нетерпением и тревогой ожидая, когда же придёт отец.
Время шло, а бедный старик не появлялся. Урания решила не ложиться и присела у очага.
Прошла полночь, и начали звонить церковные колокола, призывая христиан на праздничную ночную службу.
Сердце девушки сжалось.
— Уже полночь, — прошептала она, — а моего отца всё нет!…
В тот же миг она услышала снаружи шум и голоса. Соседи проснулись, и все готовились к походу в церковь.
Несчастная Урания не выдержала, набралась смелости и вышла на крытый, обшитый досками балкон своего дома, и невидимая в темноте, высунула голову в оконце.
Болтливая и крикливая соседка поднялась первой и своими воплями будила всех соседей, чей сон сопротивлялся звону колоколов, пытаясь разбудить своего мужа и детей. Её супругу, Дарадимосу, требовались изрядные усилия, чтобы встать на ноги.
Дверь их дома была напротив дома дяди Диомы. Урания отчётливо видела перед собой женщину, которая держала фонарь, жалостливо освещая темноту улицы для прохожих и соседей. Темнота была густой, с заснеженных гор дул лёгкий ветерок, пробирая до костей
В тот момент прошёл какой-то человек. Увидев и узнав его, Урания не смогла не улыбнуться.
— Как?! И Аргиракис идёт в церковь?.. — прошептала она.
Аргиракис Гарофалиас, прозванный по имени своей жены, когда-то сказал, и его слово стало поговоркой: «Всякий раз, как я иду в церковь, раздают зелье» (т.е. бывают неприятности – прим. пер.). Но на этот раз его грубо разбудила Гарофалия и приказала идти в церковь, потому что увидела дурной сон. Она боялась, как бы цыганки (напротив их домика стояло пять или шесть лачуг новообращённых цыган) не навели на неё порчу. А если бы с ней что случилось, не дай Бог! Кто бы другой тогда пек в печи хлеб в предстоящие дни, для всей округи когда «вот-вот Святой Василий» (греческий аналог Деда Мороза, чей день празднуется 1 января – прим. пер.) явится? Вся её особа напоминала ту мать из старой сказки «Сорок Драконов», которая месила тесто ладонями и смазывала печь грудью.
Послушный Аргиракис, который едва достигал ей до плеч, поднялся, надел на голову свою йоргули (γιοργούλη – шапка прим. пер), подпоясался своим красным кушаком шириной в три пяди, обулся в свои башмаки и вышел на улицу.
В то же время вышел и Дарадимос, который заговорил с Аргиракисом Гарофалиасом.
— Вот теперь ты мне по нраву, сосед, — молвил он ему…
— Не будь мокрой курицей, ибо сие есть срам. Луна нынче не полная, чтобы пугаться собственной тени в ночи…
Такие греческие слова изрекал Дарадимос.
— Что поделаешь. Будь здоров, сосед — смиренно ответил Аргиракис.
И Дарадимос спустился на улицу, впереди него шла его жена, всё так же держа фонарь.
— Не знаешь, вернулся ли сосед? — спросила жена Дарадимоса и бросила выразительный взгляд в сторону дома дяди Диомы.
— Тихо, — сказал Аргиракис, прикладывая палец к губе, — говорят, он утонул…
— Что? — сказала жена Дарадимоса.
Аргиракис приготовился рассказать, как и где он это услышал, но в тот же миг из молчаливого дома, на который смотрели трое собеседников, послышался горестный, раздирающий крик. Это была несчастная Урания, которая с балкона услышала слова Аргиракиса. Бессердечная тётка, которая уже больше года не желала доброго утра своей племяннице, услышав крик и, забыв о трёх стреммах земли, бросилась на помощь охваченной горем девушке.

А до всего этого, около полудня того же дня несчастный дядя Диомас, натянув свою древнюю феску до самых ушей, надев куртку и штаны из грубой ткани, спустился на берег, отвязал свою маленькую, очень лёгкую и ветхую лодку, и, орудуя вёслами, направился к лежащему южнее маленькому острову Цугриа. Оставив Уранию одну в доме, дядя Диомас погрузился в свою лодку, будучи единственным матросом, капитаном, и впередсмотрящим.
Моряк с двенадцатилетнего возраста, дядя Диомас, владел по очереди шхунами, яхтами и бригами. Потом спустился до баркаса и в конце концов остался хозяином этой маленькой лодченки, на которой занимался перевозками или ходил за рыбой. Излишки его трудов съели друзья, тоже потерпевшие неудачу в своих морских предприятиях. В старости у него не осталось ничего, кроме железного здоровья, благодаря которому он ещё мог выдерживать морские труды, работая ради насущного хлеба.

Иногда, за неимением собеседника, он рассказывал свои обиды ветрам и волнам:
— Ходил я и в Афины, в Военно-медицинское ведомство, и дали мне, две бумажонки, чтобы я отнёс их в Банк и на Комиссию. Пошёл я на Комиссию. Один врач нашёл меня здоровым, другой — хворым, толком они и сами не знали… Потом вернулся я в министерство, и мне сказали: «Иди домой, а мы назначим тебе пенсию». Встаю, ухожу, прихожу домой, жду… Проходит месяц. В управление порта пришла бумажка, чтобы я снова прибыл в Афины. Им опять нужно меня увидеть. Занимаю тридцать драхм у соседа, потому что у меня не было, на билет на пароход, возвращаюсь назад в Афины. Зимой! Десять дней мучили меня, посылая из министерства в Военно-медицинское ведомство, а оттуда в Банк, потом говорят мне: «Ступай. Мы вынесем решение». Встаю, ухожу, возвращаюсь к себе домой, жду… Ты видел ту пенсию? (обращался он к воображаемому слушателю) — я тоже нет. Взял я свою «Служанку» и тружусь, чтобы добыть свой хлеб.
«Служанкой» он нарек свою лодку.
Перестав говорить с самим собой, он начинал распевать своим хриплым и монотонным голосом:
«Измученное моё тело, трудные годы!…» (старая народная песня – прим. пер.)
Ничего другого он не знал.
Приплыв на красивый остров Цугриа, дядя Диомас погрузив на «Служанку» пять или шесть пар кур, несколько корзин с яйцами и сыром, два или три индюка и кое-какие другие вещи, приготовился отдать швартовы и отплыть. Но в этот момент подошёл его кум Стафарос, пастух с Цугриа, и попросил его сделать одолжение — взять немаленького попутчика… «сына подъяремного» (просторечивое название осла или мула – прим. пер.), созревшего для упряжи… и доставить его к одному из своих многочисленных кумовьев в городок.
Дядя Диомас прикинул вес и с отчаянием взглянул на тесноту и лёгкость «Служанки» но, с другой стороны, подумал, что одна драхма – плата за ослика, — для него уже кое-что – это и табак, и вино на все три праздничных дня Рождества, и решил принять жеребёнка на борт
Кум Стафарос, довольный, подарил ему несколько яиц, немного мизифры (греческий рассольный сыр из овечьего или козьего молока- прим. пер.), и дядя Диомас, погрузив жеребёнка, взял вёсла и направил лодку из гавани.
Немного отойдя, поставил парус и, пройдя более мили, находился почти по середине между Цугриа и городком. Ветер был северо-восточный – Бора, и дядя Диомас галсом держал курс на северо-запад.
Жеребёнок, который мирно жевал свою траву и, казалось, не очень беспокоился о переправе, вдруг поднял ногу, случайно нанёс удар копытом в доску… и борт хрупкой и ветхой лодки треснул. Лодку стала заливать вода. Она начала тонуть.
Быстрый как молния, дядя Диомас сбросил свою самую тяжёлую одежду, свой плащ, который надел пока сидел у руля, накренил лодку влево, в сторону шкота, навалился на борт судна и принялся лихорадочно вычерпывать воду.

Великим был плач под опрокинувшимся килем. Куры, индюки, корзины и виновник несчастья, жеребёнок, — всё пошло ко дну.
Дядя Диомас, плававший как угорь, нашёл себе опору в перевернувшейся «Служанке», которую и удерживал от окончательного погружения.
Около двух часов пробыл дядя Диомас, лежа грудью на борту судёнышка, ухватившись руками за киль, не смея опереться на доски всем телом, ибо лодка тотчас бы пошла ко дну.
Наконец, в сумерках, пока ещё было достаточно света, отражавшегося от заснеженных окрестных гор, вдали показался один парус.
Дядя Диомас начал кричать изо всех оставшихся сил. Ветер был попутным для приближающегося судна, которое шло с востока на запад. То была большая гружёная баржа.
Крики дяди Диомы не были слышны, ветер относил их далеко к юго-западу. Но баржа приближалась, и маленькая чёрная масса перевернувшейся лодки показалась среди волн как гнездо зимородка.
По мере приближения голоса стали слышны. Потому что перевёрнутое судёнышко, подталкиваемое волнами, сместилось на многие десятки саженей к юго-западу, и старик потерпевший кораблекрушение, способствовал этому руками и ногами.
Наконец баржа приблизилась и с нее спустили шлюпку. Дядя Диомас услышал, как рядом шлёпают вёсла, но только это и услышал. Тут же после этого он потерял сознание.
Два гребца вытащили дядю Диомаса, замёрзшего и полумёртвого, и подняли его на баржу. После того как его переодели, с помощью нашатыря и растираний попытались вернуть его к жизни. Капитан приказал повернуть к гавани, дабы доставить дядю мёртвым или живым его родным.
Наконец бедный, потерпевший кораблекрушение, открыл глаза. Добрые моряки решили предложить ему пунш и другие горячительные напитки. Но едва дядя Диомас открыл глаза, первым взглядом он увидел бочки. Судно было гружено вином.
— Не пунш, нет, — сказал он глухим голосом. — Дайте мне вина!
Моряки поднесли ему кружку, полную вкусного красного вина, и дядя Диомас выпил её залпом, не переводя дыхания.
Между тем уже занималось рождественское утро, и тётка тщетно пыталась утешить Уранию, бившуюся в горе.
Но явившаяся жена Дарадимоса возвестила, что дядя Диомас хоть и потерпел крушение, но спасён и прибыл живым и невредимым.

Аргиракис и другие крестьяне, видимо, видели издали как лодка перевернулась, и от них-то и пошел слух, что старик утонул. А поскольку стемнело, они не видели спасительного и виноносного судна.
Вскоре появившийся Дядя Диомас обнял свою дочь. О, маленькое, но величайшее счастье бедняка!
Урания всё ещё лила слёзы, но слёзы радости. Её отец не привёз ей ни яиц, ни мизифры, ни кур, но он привёз ей свою закалённую и исхлёстанную морем особу и свои две крепкие, как черепаховый панцирь, руки, которыми он ещё мог несколько лет работать на себя и на неё.
1888