Предлагаем к прочтению вторую главу книги Патрика Ле Фермора – “Румели”. Глава называется “Монастыри в небесах”. На русском языке публикуется впервые.
ГЛАВА 2
Монастыри в небесах
Греческое лето угасает медленно. Октябрь перетекал в ноябрь, но лишь ранние сумерки, внезапные туманы, холодный горный воздух и пламя буковых деревьев намекали на приближение осени и зимы, пока мы спускались с восточных склонов Пинда из Македонии. Здесь, где Пеней впадает в равнины Фессалии и лениво течет по своему широкому галечному руслу, с платанов еще не упал ни один лист. Позади нас возвышался Пинд, а дорога круто уходила на запад, через перевал Мецово, к Янине и Эпиру. Но к востоку фессалийские равнины расстилались у подножия гор, гладкие, как внутреннее море, чьи далекие берега — Олимп, Осса и Пелион — терялись в осенней дымке.
В суматохе грядущего прибытия в Каламбаку и криках на влахском языке, которыми обменивались мигранты в грузовике, собирая детей, птицу и узлы, Метеоры почти остались незамеченными. Лишь когда мы уже почти въехали на улицы Каламбаки, мы подняли глаза на исполинские каменные иглы и цилиндры, взмывающие в небо на сотни футов. Взгляд беспрепятственно скользил вверх, прерываясь лишь редкими клочками растительности, цепляющимися за скалы на тонких стеблях, или влажными полосами от родников, блестевшими, как следы улитки, от орлиных высот до окраин приземистой деревни. Прямо над головой возвышался огромный каменный барабан. Позади, разделенные долинами, заполненными листвой, столбы и сталагмиты отступали в безумном беспорядке — то вздымаясь, то изгибаясь, то сужаясь до шатких изолированных постаментов (на вершине одного из которых едва можно было разглядеть стены и колокольню монастыря, крошечные и сокращенные перспективой), то набухая и собираясь, как безмолвные отряды мамонтов, замерших в раздумьях на краю тундры.
Мы долго молча смотрели вверх. Даже куцовлахи, привыкшие к этому зрелищу за годы перекочевок между летними деревнями в Пинде и зимними пастбищами в Фессалии, казалось, застыли в изумлении. Они опускали взгляд лишь на крик односельчанина, совершавшего месячное путешествие по дороге с деревенскими отарами. Улицы были запружены овцами, воздух наполнен золотой пылью, блеянием и приветствиями на странном латинском диалекте этих, одетых в черное, пастухов. Сквозь толпу домотканых плащей, бород, посохов и мохнатого хаоса пробирался высокий монах. Он был на голову выше остальных, а его высокая цилиндрическая шапка придавала ему облик великана. «Вот он, — сказал водитель. — Отец Христофор, игумен монастыря Святого Варлаама».
Можем ли мы переночевать в его монастыре? Конечно, можем — одну ночь или даже две-три. Его согласие было подчеркнуто дружеским хлопком по плечу и улыбкой на длинном, сумрачном лице, от которого веером расходилась жесткая борода. Через полчаса мы уже шли на запад по обе стороны от его кобылы. С одной стороны седла висела сумка с провизией, с другой — плетеная фляга с вином. Посередине, расслабленно сидя в седле, потягивая короткую трубку, разговаривая или тихо напевая, ехал гостеприимный игумен. Приветствия проходящих крестьян вызывали у него шутливые, почти помещичьи ответы, иногда — игривую угрозу или добродушный тычок его огромной палкой. Тени на удивительных скалах удлинялись, и все во второй деревне Кастраки казалось мягким и золотым. Затем последние дома остались позади, и, когда мы обогнули огромный центральный массив конгломерата, перед нами открылось глубокое ущелье, сужающееся и поднимающееся вдоль расселины между горами. На далёком уступе показались белые стены монастыря Преображения, а вскоре — и очертания Святого Варлаама. Моё сердце сжалось от высоты и расстояния. Казалось невозможным достичь этого орлиного гнезда… В тот момент солнце скрылось за изрезанным краем Пинда. Горы впереди стали серо-голубыми, холодными, угрожающими и печальными, словно вся радость покинула мир. Эти скалы, напоминающие полотна Греко и Мантеньи, могли бы стать фоном для пустынных подвигов Святого Иеронима, Гефсиманского моления или Искушения в пустыне.
С наступлением ночи дорога незаметно пошла вверх. У подножия скалы Святого Варлаама зияла огромная квадратная расселина, заросшая кустарником и заваленная камнями, уходящая вглубь горы. «Пещера дракона, — сказал игумен, указывая в сумерках с тихим, слегка скрипучим смехом, — надёжно упрятана под монастырём». Дорога превратилась в узкую мощеную тропу, петляющую среди подавляющих своей массой скал, извивающуюся меж валунов и искривлённых платанов и выводящую в наклонный мир, отрезанный от равнины. Мы погрузились в эту невероятную геологию. Но поворот тропы вывел нас из лабиринта в ослепительный лунный свет, и горы внезапно лишились своей угрозы и тяжести. Всё было серебряным, светлым, волшебным и чудесно безмолвным. Платаны стояли недвижно, как и сами сверкающие обрывы, будто каждый лист был выкован из драгоценного металла, расплющен до тонкости и прикреплён к серебряным ветвям. Высоко над головой площадка монастыря Святого Варлаама и выступающие черепицы его крыши виднелись в лунном свете, словно корма галеона, с которой, подобно якорю на канате, свисал огромный крюк. Гладкие стены скалы были не только вертикальными — во многих местах они изгибались наружу, нависая над основанием, без единого выступа или опоры, словно стеклянная гора из сказки.
В вышине монастырские стены, словно переливаясь через края своего монолитного основания, образовывали ярусы выступающих стен, карнизов и этажей.
Игумен натянул поводья и громко крикнул. Эхо имени «Виссарион!» раскатилось по долине и затихло. На высоком уступе монастыря показалось бледное лицо в очках, выглянувшее за перила, и в ответ донеслось тихое приветствие. «Опусти верёвку и позаботься о кобыле!» — прогремел голос игумена. Крюк, вращаясь, спускался к нам две минуты, пока разматывался толстый стальной трос. До 1932 года, когда были вырублены ступени, это был единственный путь в монастырь. В те времена путник садился в сеть, верхние края которой цеплялись за крюк; затем сеть медленно поднималась в воздух, вращаясь, и её втягивали на платформу с помощью лебёдки. По прибытии сеть подцепляли шестом и опускали на доски. В прошлом веке использовали верёвку толщиной в запястье. На вопрос, как часто её меняли, один из прежних игуменов якобы ответил: «Только когда порвётся…»
Диакон Виссарион, запыхавшись от спуска по ступеням, помог игумену прикрепить к крюку багаж и припасы, расседлал кобылу и отвёл её в конюшню на противоположной скале, после чего присоединился к нам в долгом подъёме.
Лестница, вырубленная в скале, змеилась вверх, снова и снова поворачивая под нависающими камнями, пока наконец, запыхавшиеся и усталые, мы не достигли массивной железной двери. Она вела в тёмный грот с высеченными ступенями, пронизывающий сердце скалы. В конце концов мы вышли во внутренний двор монастыря, отделённый от пропасти лишь невысокой каменной стеной. Просторная лоджия, вымощенная чёрно-белыми плитами, располагалась на вершине ещё одного короткого подъёма — её пристроили недавно к византийской кладке монастыря. Кипарис, согнувшийся от ветра, чудесным образом рос здесь. Черепица и купола церкви в лунном свете, патина и беспорядок монастырских построек казались уютными и человечными после хаотичных скал, сквозь которые мы поднялись. Обернувшись, я увидел аббата — внушительную фигуру на верхней ступени, с бородой и развевающимися от внезапного трамонтана одеждами, — который широким жестом раскрыл руки в знак приветствия. Затем, опершись на перила шаткого навеса, который дрожал от каждого порыва ветра, пока отец Виссарион трудился над лебедкой, мы наблюдали, как поднимается груженый крюк. Багаж, седло и бутыль благополучно выгрузили на доски. Проведя нас в часовню, аббат зажег свечу от лампады, и золото с серебром иконостаса, а также бесчисленные нимбы фресковых святых замерцали в тенях. Перекрестившись и поцеловав главные иконы, аббат и отец Виссарион удалились. Мы последовали за ними во двор, освещенный луной. Никого не было видно, в окнах не горел свет. Постройки казались отрешенными и зачарованными.
