Предлагаем вам рассказ Александроса Пападиамантиса ΑΓΑΠΗ ΣΤΟΝ ΚΡΕΜΝΟ/ЛЮБОВЬ НА ОБРЫВЕ. На русском языке публикуется впервые.
Александрос Пападиамантис
ЛЮБОВЬ НА ОБРЫВЕ
Когда мы с Яннакисом, сыном капитана Аргироса, поднялись к храму Святого Таксиарха, Петри там не оказалось — её не было. В саду нас встретил её муж, Яннис Петриу, племянник Зисаины. Чтобы перейти, мы ступили на край цистерны — я спустился по её полуразрушенной, осыпающейся подпорке. Хоть и шла она наискось, под ногами было не скользко, и ступать можно было уверенно.
На высоком лугу, за первой каменной оградой, паслись семь или восемь волов. Благословенные твари — с их тяжёлым, немигающим взглядом, огромными глазами и резкими, беспокойными движениями — могли напугать кого угодно. Потому нам и пришлось пробираться поверх цистерны, чтобы миновать их.
Пастухи вам говорят: “Не бойтесь, они не бодаются”. Что ж, может, и и так, хотя примеров быков, поднявших людей на рога, немало. Но откуда знать городскому жителю, неопытному человеку, слабому созданию – женщине или малому ребенку – что они безопасны?
Посреди узкой сельской дороги, меж изгородями, где внезапно встречаешь этих рогатых исполинов, всякий человек пугается и теряется. А погонщики снова кричат тебе: “Иди, мой мул не лягается!”
Но, человек, разве ты сам знаешь, лягается он или кусается? Даже ты не можешь быть полностью уверен, да и бывают, как говорится, скверные часы.
Зачем же ставить его поперек дороги, перекрывая путь – головой к одной изгороди, хвостом к другой, накрепко? Лягается ли он, скажи на милость, или кусается?
Я видел бедную простосердечную девушку Мато, которая, несмотря на годы, всегда выглядела как дитя. Однажды утром её ослик удрал в горы к Святому Илие. Она бежала за ним, била его по крупу, а когда уже не могла догнать, принялась швырять камни.
Местные молодцы кричали ей: “А ну, Мато, догоняй!” – и сами осыпали градом камней и ослика, и бедную Мато. Чем больше они бросали камней, тем быстрее бежала Мато; чем быстрее бежала Мато, тем яростнее удирал ослик. И кто же из этих двух тварей устанет первым – Мато или осёл?
Это напомнило мне случай, виденный много лет назад, когда я молодым посетил Афон. Там, прожив несколько недель в скиту Ксенофонт, в получасе хода выше русского монастыря, близ кельи Нифона Докеарита (моего земляка и верного друга), я видел, что все окрестные кельи принадлежали иноземцам.
Над нами, к востоку, жил болгарин отец Серафим; слева, к северу – другой Серафим, русский; ниже нас, к западу – русский же Паисий; а справа, к югу – отец Иринай, тоже русский. Никто из них, кроме болгарина, не знал ни слова по-гречески.
В воскресные дни все эти отшельники сходились в русский монастырь св. Пантелеимона на трапезу, где раздавали и серебряные монетки.
Возвращаясь однажды оттуда перед полуднем, отец Иринай обнаружил у ворот своего сада быка (русские, среди прочих новшеств, завезли на Афон и этих животных). Ворота, как и у всех скитов, были сколочены кое-как – внизу плотные доски, вверху жерди с широкими щелями.
Увидев за воротами сочные ветви, бык просунул голову в самое большое отверстие – и застрял. Простодушный отец Иринай, подобно Мато, решил, что, если бить тварь по заднице, она одумается и выдернет голову.
Схватив свой дорожный посох, он начал нещадно колотить быка, крича, шумя и даже смеясь – но бык лишь мычал, по-прежнему застряв головой в воротах, словно в капкане.
Нифон позвал меня посмотреть на это диво.
— Глянь-ка, — говорит он мне, — отец Иринай, простофиля, думает, что ударами освободит ворота от быка! Кажись, они теперь навеки срослись в пару.
Ворота русского священника стояли прямо напротив наших. Нифон, недолго думая, бросился — вернее, прыгнул — через узкую тропу и, смеясь, стал махать русскому, чтобы тот успокоился. Он знал пять-шесть русских слов и, общаясь с тамошними монахами, щедро сыпал ими, размахивая руками для вящей выразительности.
— Э, отец Иринай, нет радости? Харашо, харашо!
— Скушно, — простонал Иринай.
Нифон подступил ближе, просунул руки в щель, ухватил быка за рога, наклонил его голову вниз, слегка повернул шею — и вот рога уже снаружи, бык свободен, ворота отца Ирания спасены, да и сам он тоже.
Благодарный русский позвал его в дом угостить чаем. Вернувшись, Нифон сказал мне: «Когда русский монах поит тебя чаем, надо перевернуть чашку вверх дном, отпив, — иначе будешь пить до утра».
Всё это всплыло в моей памяти тем утром на горе Святого Таксиарха, когда мы встретили то стадо, из-за которого нам пришлось петлять, взбираясь на цистерны и подпорки, чтобы пройти. Но поскольку я недавно праздновал свой день рождения (4 марта), позвольте мне сделать ещё одно отступление.
Далеко от той поры, на крутом повороте моей жизни, в один из полуденных часов, на улице Гермеса, выше квартала Святых Бестелесных, поднимался по рельсам конный трамвай. В десяти шагах перед лошадьми дорогу пересекал ослик, нагруженный травой — или, как говорят в Афинах, съедобной зеленью. На его спине болтался полный мешок, а за ним, в трёх шагах, шла старуха-влахиня с посохом.
Случилось так, что мешок развязался, и несколько пучков зелени упали прямо на рельсы. Бедный ослик, будто эта зелень свалилась с неба, а не с его собственной спины, остановился и начал с наслаждением жевать сочную траву, совершенно не заботясь о том, мчится на него трамвай или нет. Старуха бросилась на рельсы, чтобы собрать зелень и спасти её от аппетита животного, словно не видя страшной повозки с тремя тощими лошадьми, уже скрипящей на спуске.
Возница, смеясь и ругаясь, едва сдерживал лошадей, крича старухе, а пешеходы, хохоча, тоже кричали ей убраться с пути (пассажиры же высунулись из окон, чтобы посмотреть на это зрелище). Но ослу было всё равно, а старуха готова была принести в жертву и его, и себя — лишь бы спасти свою зелень. В конце концов, после долгих усилий, влахиня и её упрямец выбрались с рельсов, и трамвай продолжил путь.
Что касается тех семи волов, которых мы встретили тем вечером на возвышенности у Святого Таксиарха, то это были воловьи знаменитости, герои многих споров.
Яннис, сын Теодосия из Кипариссо, купил пару лет назад пару волов в долг у ростовщика Макукона. Животные расплодились, и теперь это было целое семейство с детьми и внуками. Но так как Яннис, по бедности ли, по неурожаю или по собственной нерасторопности, не смог выплатить проценты за три года, Макукон решил конфисковать волов, чтобы покрыть долг.
Начались суды, предварительные меры, фиктивные передачи имущества — как водится. В конце концов, «правосудие отечества» (хоть и не тряпка, как говорит Пророк, а «украшение отдохновения») пришло в замешательство и не знало, как решить дело. Пока что формально волами владел Яннис, но Макукон считал себя их истинным хозяином.
Когда мы увидели их пьющими у источника Святого Таксиарха, я поразился их силе и стати. Один бык, огромный, был редким экземпляром — рыжий, мощный, с благородной осанкой. Первая волчица не уступала ему в стать. Вторая пара, помоложе, обещала в будущем такую же мощь. Красивая рыжая тёлочка, едва оторвавшись от вымени, резвилась в кустах, а два телёнка — один белый, другой тёмный — играли у ног матери. Во всём этом стаде была гармония и красота, какие редко встретишь даже в благородной человеческой семье.
Бедные животные и не подозревали, сколько судебных тяжб, договоров, повесток, «первых уведомлений о продаже с молотка» тянулось за ними, сколько статей закона скручивалось и искажалось вокруг их рогов.
Часовня Архангела белела простой и чистой под крутой вершиной горы, над зелёным склоном, у истока обильного холодного источника. Почти у каждого храма Михаила Архангела есть такой источник — причина тому описана в Синаксаре (6 сентября). Но если кто прочтёт историю греческой борьбы филэллина генерала Гордона, тот узнает от верного свидетеля, что близ Месолонгиона, когда осаждённые греки изнывали от жажды, бомба, ударив в стену храма Бестелесных, открыла обильный родник. И мужественные защитники воспряли духом, не сдались.
Мы спустились в сад, который был бы ещё прекраснее, если бы не отсутствие Петри.
У Марии Петри была долгая история. Она вышла замуж в тринадцать лет за русского (или румына) из Бессарабии, моряка, который, завербовавшись на греческое судно, встретил её здесь, сироту, женился, прожил с ней несколько месяцев, а потом уплыл и не вернулся. К счастью, когда она подросла и смогла распоряжаться собой (ведь, как известно, «вдовья доля всегда в руках», но не девичья), она вышла за Янниса, племянника Зисаины.
Яннис был добрым и работящим садовником, хозяином земли. Детей у Петри не было ни от первого, ни от второго брака. Лишь недавно они взяли приёмного мальчика, но и тот сбежал.
В саду нас встретил сам Яннис и угостил огурцами, вишнями и инжиром. Мы выпили три кружки чистого раки его собственного производства. В этих краях «ципуро» пьют как воду, и нужно иметь крепкую волю, чтобы остановиться на третьей. Но я и мой друг знали, что «ципуро — плохой фундамент для вина», и воздержались — не из аскетизма, а из предусмотрительности.
Там же были три женщины — сёстры. Одна держала на руках младенца, две другие были девушками.
— Мы Франгулайнес, — сказала старшая. — Я жена Панайиса Кумписа. А это мои сёстры. Завтра утром придёт Панайис и Петри — будем служить у Святого Таксиарха.
Они оказались моими дальними родственницами.
— Вы мне и по крови, и по духу родня. Рад.
— Отдохните на веранде, поедите с нами, — предложил Яннис.
— Благодарим, — ответил я за себя и за товарища (зная, что он мысленно согласен). — Мы устроимся там, внизу, в той беседке, что нам так нравится. Присоединяйся, когда освободишься, захвати закуску.
— Как пожелаете.
Открытая веранда дачного домика была просторнее самого дома. Летом здесь ночевали дружеские семьи, приезжавшие на два-три дня отдохнуть — обычно после службы в храме Таксиарха. Здесь же должны были расположиться три сестры, а Яннис, как водится, спал под открытым небом.
Та самая «беседка», о которой я упомянул, представляла собой деревянный настил на четырёх столбах (два из которых заметно шатались), с крышей из веток и травы и неровным полом. Места хватало, чтобы вдвоём удобно сидеть, ужинать, а потом и лечь. Но стояла она на крутом склоне — как и весь сад, спускавшийся по горному откосу, — а с восточной стороны начинался обрыв.
Мы принесли наш нехитрый скарб и припасы: большой чесночный пирог (была неделя Пятидесятницы, 5 июня), ещё тёплый из печи, мясные фрикадельки, жареную рыбу-синагриду и перкес[1]. Часть угощения отдали Яннису и женщинам, а он в ответ прислал свежего сыра и корзину фруктов.
Яннис присоединился к нам за десертом. Мы опустошили одну из двух фляг (маленькую), оставив большую на завтра — планировали продлить прогулку. Завтра предстояло пять-шесть часов верхом объезжать остров.
К сожалению, простодушный Яннис слегка омрачил настроение. Он путался в рассказах о каком-то другом Яннисе из Порт-Саида, который якобы увёл его приёмного сына в Египет, а потом принял моего друга — капитана Яннакиса Аргиру, известного лоцмана Французской компании в Суэце, — за этого самого соблазнителя. В его голове возник настоящий хоровод Яннисов. К счастью, мой друг, благороднейший из соотечественников, не обратил на это внимания. Иначе дело могло принять дурной оборот — не будь у него такого терпения и великодушия. Бедный Яннис Петриу заслуживал лишь глубокой жалости.
Наконец он пожелал нам доброй ночи и ушёл спать. Мы же открыли вторую флягу, чтобы забыть этот нелепый эпизод. Было уже за полночь, пора было укладываться.
Маленький деревянный настил стоял на самом краю обрыва и покачивался. Под ним журчал ручеёк — ответвление обильного источника Святых Таксиархов, — и этот шепот воды убаюкивал меня. Голова моя покоилась на большом плоском камне, прикрытом сложенной одеждой.
Мне вспомнились чьи-то забытые строки:
Проснись — ручьи несут
Воду, журча во тьме,
Деревья гнутся, клонятся,
Как выдержать душе?
Ξύπνα, τὰ ρυάκια σέρνουν
τὸ νερὸ μουρμουριστά,
καὶ τὰ δένδρα σειοῦνται, γέρνουν,
κ᾿ ἡ ψυχή μου πῶς βαστᾷ;
(Поскольку перевод поэтический решил оставить оригинал – прим. пер.)
Деревья, кусты, высокая трава (казалось, май продлился из-за дождей и снегов) окружали нашу ночную постель. Плющ и лоза оплетали крышу, виноградные ветви обвивали стволы. Всё это колыхалось, точно люлька.
Когда мы улеглись, Яннакис, которого забавляла эта конструкция, сказал:
— Это, без сомнения, идея Петри.
Я лёг вдоль края, а друга уговорил занять внутреннюю сторону — я знал его слабость. Во сне он имел привычку ворочаться. Мы много раз вместе путешествовали летом (каждые три года, когда у него был трёхмесячный отпуск из Суэцкой компании), и не раз случалось, что, заснув под платаном или сосной, а то и просто под звёздами, он просыпался в десяти метрах ниже — то на спине, то на животе — среди трав и цветов. Если склон был пологим, это ещё куда ни шло. Но на крутом можно было и покалечиться.
Я знал эту его особенность и порой бодрствовал, чтобы присматривать за ним. Теперь же, на этом шатком настиле, если бы он скатился в обрыв… Уф! Да и со мной могло случиться то же самое — мы выпили не так уж мало. Но нас хранил — если, конечно, он не оставил нас, — добрый ангел, что обитал в бедной часовне неподалёку. Иначе было бы страшно.
Ночь прошла, под звёздами, благополучно, несмотря на мелкие неудобства. Временами налетал прохладный ветерок, лёгкие облака проплывали перед луной, которая уже начала убывать. Пятидесятница пришлась на период между восьмым и двенадцатым днём луны.
Мы умылись, освежились. Яннис пришёл в хорошем настроении и сказал:
— Петри вот-вот придёт, и священник уже явился из монастыря — служить будем.
Кажется, он совсем забыл ту странную историю, что рассказывал нам ночью — о приёмном сыне и том Яннисе, который «смутил его разум, соблазнив чужими краями и заработками, и вот дитя пропало, сгинуло [2]».
За кофе с молоком, огурцами, раки и сигаретой он поведал следующее:
— Надеюсь, ночь прошла хорошо, братья. Нет на свете места (да и способа), где бы такие лица, как ваши — гордость нашей деревни — могли бы отдохнуть по-настоящему, среди цикад[3]. А эту беседку, спросите вы, как мне взбрело в голову её построть? По прихоти жены. Видите, как она стоит, качается и гнётся на краю обрыва?
У Петри была слабость — приходить сюда проводить время среди деревьев и этих тенёчков (он указал на два пугала, укреплённых на кольях для отпугивания птиц). Часто она мастерила себе качели, упрямица, и качалась высоко над обрывом.
Всю прошлую ночь я думал о вас — ведь дул ветер, а это место, как видите, качается, словно качели Петри. Я говорил ей: «Душа моя, ты уже не та, что в юности, не маленькая новобрачная. Теперь ты хозяйка с двойным венцом[4]». А она: «Сделай мне здесь беседку, маленькую, красивую, с ненадёжными досками, чтобы немного качалось. Буду спать здесь днём, не мучаясь с качелями каждые два-три дня, когда захочется. Избавь меня от хлопот — буду любить тебя».
Когда она сказала «буду любить» (ведь «любовь без упрёков», как поётся в песне?), я решил построить эту штуку и хорошо её крышу покрыл, чтобы Петри не жаловалась. Думал, слава Богу, теперь всё надёжно — не упадёт с качелей в обрыв, не разобьётся, любовь моя.
Ах, если бы я знал! Вы тоже так думали? Видно, в этом мире, чем уверенней чувствуешь себя, тем ближе к беде.
И вот однажды после полудня, как её сморил сон здесь, не знаю уж как — очнулась, не повезло ей, — и летит вниз головой в обрыв. Ах! Святой Таксиарх сжалился — сказал: «Ещё не время забирать её душу».
Когда она упала и вскрикнула, я услышал — о Господи! — сквозь сон. Я задремал там, между столбами веранды, видите, наверху. Добрый ангел разбудил меня. Вскакиваю, бегу — что случилось? Ломлюсь напролом, понимаю — любовь моя сорвалась в обрыв.
Не раздумывал, не гадал, не медлил — перекрестился и бросился вниз головой за ней. В одно мгновение, боком, вниз по склону. Осторожно, осторожно, в своих башмаках ступал, цеплялся за ветки, за траву, за выступы скалы, за что попало в темноте, за корни, за камни.
Петри скатилась на пятнадцать саженей и замерла внизу, в русле ручья. Жива, ранена, мертва? Один Бог знал. Неподвижная, как бревно, не шелохнётся.
«Где твои качели, любовь моя? Где твои качания, раз ты хотела качающуюся беседку на обрыве?»
Спускаюсь, ступаю, хватаюсь, хотел бежать — быстрее узнать, ранена она или мертва, в обмороке или кончается. Как бежать, не сорвавшись? Да и надо ли было мне беречься?
Только подумал — трах! — ветка ломается, камень выскальзывает, и я лечу вниз головой в ручей. Жертвой пойду за любовью.
И вот, поверите? — я не сам, ангел-хранитель, боль, что вела меня, Бог, что послал и боль, и ангела, — в мгновение ока оказался в объятиях любви. Как это вышло — не понял. В одно мгновение — и уже в её руках!
А до этого видел её лежащей ничком. Как она перевернулась?
Петри не сильно ушиблась, только потеряла сознание. Если и стукнулась где — не призналась. Я же отделался крепкими синяками на руке, боку и голове, но не чувствовал боли.
Долго лежали мы онемевшие, обнявшись, в прохладе ручья, стонали, но не жаловались. Ах, что вы на это скажете? Сколько бы ни жил — не забуду.
— И не забудешь, Яннис, — сказал Яннакис Аргиру. Это стоит внести в летописи, и, думаю, так и будет.
Он не взглянул на меня, говоря это. Не стал бы он «подмигивать лукаво», но «веки его опускались справедливо, и глаза видели правду»[5]. И всё же его предсказание сбылось.
[1] Перкес — местное блюдо, возможно, род лепёшки.
[2] «Сгинуло» — в оригинале «σουρτούκεψε», диалектное выражение.
[3] «Среди цикад» — намёк на идиллический отдых.
[4] «Двойной венец» — намёк на бывшее замужество.
[5] Цитата из Псалмов (10:4 в Септуагинте).
