Эрос-герой

Александрос Пападиамандис, 1897

Лодка стояла на причале у самого берега, привязанная толстым канатом к скале у пляжа Химадьо, чуть дальше Площади Малого Мола, под скалистым обрывом Паномахаласа.

А молодой матрос, Йоргис Бурбас, растянувшись на корме и закутавшись в шерстяное одеяло-велендзу, лежал безмолвный, неподвижный, с открытыми глазами, поблескивавшими в темноте. Он походил на сказочного дракона тем, что спал с открытыми глазами.

Ни вздоха, ни дыхания не вылетало из его уст. Его грудь не вздымалась. Можно было подумать, что он дышит внутри себя, что живет лишь глубоко сокровенной жизнью.

Полночь давно миновала. Лишь немногие огоньки еще тускло светились в окошках домов, раскиданных у самого берега. Море мирно спало, и только у далекого горизонта волна, фосфоресцируя, меланхолично шумела и пенилась, словно море похрапывало во сне. Лодка слегка покачивалась, будто укрытая нежнейшей материнской лаской. Фосфорический блеск волны отзывался искрами в глазах матроса. Взгляд его был пристально и неотрывно устремлен в одну точку — на дом, стоявший неподалеку, на высоких скалах. Окна были открыты и сквозь них лился яркий свет. В этом свете то и дело виделись движущиеся тени, пробегающие силуэты, лица и образы. Молодой матрос жадно смотрел туда, не дыша и не шевелясь.

Сквозь множество других шумов и звуков, сквозь сон, грезы и нервные вздрагивания, он время от времени слышал то затихающие, то вновь громко звучавшие скрипки, лютни и голоса. Он внимал ритмичному топоту танца, до него долетали песни, возгласы радости и веселья. Но всё это казалось ему бессвязным, непонятным, и лишь невнятный гул отзывался в его ушах. Для него больше не существовало ни песни, ни звука, ни голоса, способного выразить то, что он испытывал.

Еще с вечера хозяин лодки, капитан Константис Сигуранцас, сказал ему:

— Завтра, рано-рано утром, с божьей помощью, у нас будет фрахт. Мы повезем их на ту сторону (он указал на квартал на скале, а затем сделал волнообразное движение рукой на запад). Будь наготове.

— Кого мы повезем? — спросил молодой матрос.

— Не знаю, в каком часу они освободятся, — повторил хозяин лодки, упорно указывая на квартал. — Может, поднимут нас на рассвете, до того, как посветлеет. Будь наготове.

— Да кто же нас поднимет? — снова спросил Йоргис.

— Лучше ложись спать в лодке. Если захочешь пойти к своей старухе поспать, то до рассвета, как только взойдет утренняя звезда, будь на ногах. Понимаешь, невеста стесняется садиться на корабль и уезжать из деревни средь бела дня. Будь наготове.

— Какая невеста? — разинув рот, спросил Йоргис.

Но Сигуранцас ушел, так и не ответив.

Молодой матрос не был в курсе всех новостей и событий деревни. Он ходил в море дважды в неделю в короткие рейсы, а раз в два месяца — в более далекие. Все эти поездки его капитан, Константис, описывал наречиями: «то туда, то напротив, то назад, то внутрь, то вверх, то вниз». Как-то раз, сжалившись над одним сухопутным жителем, он соизволил объяснить, что это значит: «туда» — в деревни, «напротив» — на Грипониси (Эвбею), «назад» — в Кехрею, «внутрь» — в Стилиду, «вверх» — в Салоники, а «вниз» — в Пирей.

Сигуранцас много плавал еще до того, как стал по бумагам капитаном этой фелуки¹. Он выпил море пригоршнями. У него было две или три собственные брачеры², но он, то ли посадил на мель, то ли потопил все три, и теперь был капитаном только «по бумагам». Эта лодка, «Элеуса» (Милостивая), как её называли, была собственностью Йоргиса Бурбаса, который заработал её своим трудом, а не получил в наследство, не нашел чертова клада, и не получил даром.

С самого детства, когда он еще бегал босиком, с вечно подвернутыми до колен штанами и засученными до локтей рукавами рубахи, держа в руках маленький багор на бамбуковом шесте — багор, ради которого ему едва не пришлось самому учиться кузнечному делу. Он неделями и месяцами умолял Яладрицаса, цыгана-кузнеца с верфи, сделать его. Йоргис сам принес железо, украденное с выброшенного на берег остова шхуны, но кузнец всё не соглашался. Наконец, в одно воскресное утро, застав кузнеца трезвым, он уговорил его выковать багор, пообещав самому раздувать мехи. Вот так он обзавелся собственным багром. С тех пор, бродя с ним от берега к берегу, мокрый по пояс, он охотился на осьминогов, собирал ракушки и червей для наживки, нанимался юнгой на все лодки и рыбацкие шхуны. Тогда он и начал откладывать гроши. И к двадцати годам своим потом заработал эту лодку.

Однако писарь из портового управления третьего прибрежного округа не хотел давать ему разрешение на плавание и диплом капитана, говоря, что тот слишком молод для управления судном. Писарь, должно быть, полагал, что парень истратил на верфи всё, что имел, и ему нужно сделать несколько рейсов под началом другого капитана, чтобы поднакопить денег.

Тем временем Сигуранцас, имея привычку командовать, обращался с Йоргисом как с юнгой или, если угодно, как с «суслом»³ — то есть как с зеленым юнцом, нуждающимся в покровительстве и советах. Юноша терпел это до поры до времени, надеясь поскорее приобрести «необходимые морские познания» для получения диплома.

Еще вчера, в субботу, они вернулись из последнего плавания, а сегодня, в воскресный вечер, капитан давал Йоргису те неполные сведения и туманные указания: мол, хорошо бы переночевать на лодке, потому что есть фрахт и они, вероятно, отплывут на рассвете, поскольку «невеста стыдится грузиться средь бела дня». Какая невеста?

Он не знал деревенских новостей. Он был человеком моря, а не суши. Но он был верен своему долгу.

Как только стемнело, он скромно поужинал со своей матерью, старой вдовой Бурбаиной, и двумя маленькими детьми своей замужней сестры. Затем встал, надел матросскую одежду, зажег фонарик, пожелал доброй ночи старой матери, взял её благословение и сказал, что будет спать в лодке, так как завтра утром предстоит рейс.

Старуха хотела было сделать ему несколько замечаний — зачем спать в лодке, а не дома? Но он, не зная, какие у неё были причины, не обратил внимания и ничего не заподозрил. Он настоял, что лучше лечь в лодке, и ушел.

Он направился к скале Паномахаласа, уверенно спустился, дошел до берега, подтянул причальный канат и запрыгнул внутрь. Повесив фонарь на уключину внутри лодки, он заглянул на нос лодки, вытащил плащ-капоту, одеяло и подушку, снял куртку, постелил всё на корме, трижды перекрестился на восток и лег на это импровизированное ложе.

Он заснул, размышляя о загадочных словах капитана Константиса. Через много часов он вздрогнул от сильного потрясения и проснулся. Что это было?

Выстрелы из ружей, из тромбонов. Огни и веселье напротив. Затем снова сон, грезы, пробуждение, удушье, кошмар. Затем мелодичные звуки, скрипки и лютни. Где? Прямо перед ним, над обрывом, на крутой скале, в маленьком доме. Окна залиты светом; жизнь и движение нарушали мирный покой и прерывали монотонный шепот ночи. Что там происходило?

Похоже, это был какой-то семейный праздник, торжество. Что-то вроде свадьбы.

Когда он вгляделся в дом и узнал его, юноша почувствовал глубоко в душе, в самом сердце, неописуемую боль.

Неужели Архонто выходит замуж? Неужели это она — та, о ком говорил Сигуранцас? Она — невеста?

Несколько дней назад он слышал, что мать сватает её за какого-то зажиточного хозяина с материка, оттуда, из-за Двадцати Четырех Деревень⁴. Где она его нашла?

Разве не было женихов на родине, в этой красивой приморской деревне? И разве он сам не был хорошим женихом? Зачем её мать так спешила? Но с какой стати ему подозревать, что та, о ком говорил Сигуранцас, была именно она, эта красавица? С чего бы это? Разве не было других невест? Почему именно она?

Почему? Потому что, судя по всему, свадьба игралась именно там.

Возможно, это была свадьба. Может быть, какая-нибудь её бедная кузина выходила замуж в чужом доме — в доме матери Архонто. Нет, он не мог поверить, что это была она.

У Архонто еще было время. Она была почти его ровесницей, на год моложе. Девятнадцать лет. Он знал её с малых лет. Они играли вместе. Она — со своими куклами, младенцами и приданым. Он — со своими корабликами, лесками и крючками.

Она играла в «сватовство» с двумя-тремя другими девочками; они выдавали замуж своих кукол и лепетали друг другу, как ласточки:

— Ах, сватушка моя, давай скорее принесем пахлаву, как гордится невеста, сватушка моя! Вот и темпла⁵ с приданым, невеста, невеста и жених, сватушка моя!

А он, снаружи, из-за маленькой ограды двора слушал этот шепот и девичьи забавы. Он прижимался глазом к щели в двери, чтобы увидеть их, ведь эти жестокие, нежные и самолюбивые девочки заперли дверь на засов изнутри, оставив его снаружи. В другие разы Архонто играла перед ним в «подбрось яблоко — опусти апельсин»⁶, а он стоял, разинув рот, глядя на неё, и сгорал от желания поймать зубами апельсин, когда тот взлетал ввысь и опускался в белую ручку шаловливой девчушки.

Они играли вдвоем в «веревочку»⁷ — простую красную нить, которая на пальцах девочки искусно превращалась то в пилу, то в корабль, то в стол, то в мотовило и ткацкий станок. А иногда они играли (она двумя ладонями, а он одним пальцем) в игру «Вверх по лесенке шагаем»⁸, и когда он поднимался пальцем на последнюю ступеньку, собака, притаившаяся между двух её ладоней (изображавших дом, а сомкнутые пальцы — лестницу), хватала его, кусала и гнала: «гав! гав!». О, невинное детство! Как жаль, что нельзя снова стать ребенком, чтобы сыграть в эти игры!

И вот теперь мать просватала её, выдавала замуж, хотела сделать хозяйкой. Он слышал несколько дней назад, как об этом шушукались в округе, но её мать была женщиной очень скрытной, и сколько бы соседки ни выведывали, она никогда не выдавала своей тайны.

— Это всё людские сплетни, соседка. Куда нам еще спешить! Мою девочку годы не поджимают, пусть сначала старшие выйдут! Катерио Барбаньянни, Марио Каллина, Васо Хадзигеоргина — разве моя им чета? Моя Архонто только-только начала вышивать свое приданое.

Многие, слыша её возражения, верили ей. Соседки оставались в подозрениях и недоверии, но без доказательств и уверенности. И только Далдояннис, с виду простоватый человек, который ходил по всем закоулкам и разносил по домам кувшины с водой за одну декару (мелкую монетку), нашел слова, чтобы выразить подозрения всех:

— Не слушайте её, она нарочно так говорит. От гордости своей, потому что берет хорошего жениха, хозяина из Промири. И говорит так якобы для того, чтобы уязвить других, у кого дочки незамужние. Разве не видите, что у неё губы от радости не сходятся?

Но Йоргису не довелось услышать выводы Далдоянниса. Он был дитя моря, а не тот, кто любит сидеть на прибрежном рынке и бездельничать. Если бы кто-то из них не поспешил несколько дней назад потребовать с него плату за «благую весть», сообщив, что Архонто выходит замуж, он оставался бы в блаженном неведении. К тому же и его мать была по-своему скрытной женщиной: она не желала, чтобы её сын женился так рано, и втайне радовалась, если Архонто выйдет за другого.

В четверг юноша отплыл в свой последний рейс. В пятницу старуха Бурбаина точно узнала, что помолвка состоялась в строжайшем секрете и что свадьба также тайно, насколько возможно, будет отпразднована в ближайшее воскресенье. Бурбаина обрадовалась, надеясь, что её сын вернется не раньше понедельника и его здесь во время свадьбы не будет. Ведь она подозревала, знала и чувствовала, что Йоргис питал к Архонто детскую привязанность.

Но, против ожидания, дела в плавании завершились быстро или погода была очень благоприятной, и лодка вернулась в субботу поздно ночью. Тут старуха разволновалась и испугалась. Йоргис знал только о предстоящей помолвке. Разрешение на венчание отложили до воскресного вечера. Таинство должно было совершиться в неурочный час, в полночь. Йоргис ничего этого не знал.

Когда юноша объявил, что у них есть фрахт на утро понедельника, старуха спросила его, куда и кого они повезут. Йоргис ответил, что его капитан знает, но ничего не объяснял, да и в конце концов ему до этого было мало дела. У старухи не было причин подозревать, что эта поездка имеет какое-то отношение к свадьбе.

Говорили, что невеста отправится жить в деревню жениха, в его дом, к его хозяйству, но думали, что до переезда пройдет еще несколько дней. Однако старая Мармудица, мать Архонто, похоже, спешила увезти дочь, так же как спешила выдать замуж дочку часом раньше.

Иначе кого имел в виду Сигуранцас, хозяин лодки, когда говорил, что «невеста стесняется садиться на корабль средь бела дня»? Какую невесту?

Старуха уговаривала его остаться спать дома. Она рассудила, что, хотя они и были соседями с матерью Архонто, и даже если Йоргис услышит сквозь сон шум и взрывы веселья, она сама утешит его и постарается отвлечь его мысли. К тому же он будет рядом с ней, у неё на глазах.

Йоргис, однако, хотел идти на лодку — не потому, что так велел капитан, а потому, что всегда любил и предпочитал спать на лодке. Его мать была уже стара и не могла баюкать его ни в колыбели, ни в своих объятиях. Его другая мать, море, всё еще качала его своими волнами. У неё тоже была колыбель, у неё были объятия, и объятий много. Для первой матери он был уже большим и взрослым сыном. Для второй, великой матери — любимой, влажной и неверной — он всё еще был маленьким, очень маленьким её ребенком.

Старуха не стала больше удерживать его. Она лишь притворилась, будто тоже смыслит в море (а знала она только морские горести), сказала, что стоянка у скалы не очень надежна, и посоветовала ему пойти причалить лодку за скалами, южнее, у Пещеры или у Плит. Это она сделала для того, чтобы сын оказался подальше от квартала и вне поля зрения дома, где должна была состояться свадьба. Но он велел ей не беспокоиться и ушел.

Обо всем этом тревожилась беспокойная материнская любовь. А старая Мармудица, мать Архонто, не имела ни малейшего представления, ни подозрения, ни мысли о том, что Йоргис, сын Бурбаины, был влюблен в её дочь Архонто. Да если бы и знала, ей было бы всё равно. И если бы она знала, что дочь отвечает взаимностью, она тоже мало бы беспокоилась. Девушкам не положено любить, что за вздор? Их единственный долг — повиноваться родителям. «О моих браках позаботится мой отец». Как и все старухи, Мармудица была полностью согласна с Еврипидом, хотя и не имела чести быть с ним знакомой.

Девушкам не положено любить. Не положено, но когда Йоргис услышал сквозь сон два выстрела — ведь раз «свадебный хлеб» уже преломлен над головой⁹, скрытность больше не требовалась, и опасность того, что недоброжелатели «сглазят невесту», миновала. Сглаз, как известно многим, наводят враги невесты во время обряда обручения, который именно поэтому совершается тайно, по требованию хитрых старух, чтобы никто снаружи не проведал. К тому же Мармудица позаботилась защитить грудь дочери, как и жениха, двумя маленькими красивыми златоткаными четвероконечными крестиками. Выстрелы производятся в самый момент Венчания, сразу после обряда Обручения, — когда, говорю я, Йоргис услышал сквозь сон два выстрела, даже залпа, из ружей, он проснулся в испуге, вздрогнув, и ему показалось, что это дурной кошмар. Но это не было полным пробуждением.

Юноша находился в полузабытьи и ничего не понимал. Ему показалось, что он видит, как во сне, там, над скалой, у самого обрыва, необычайно освещенный дом. Потом он снова заснул и спал долго. Но сквозь сон он смутно ощущал некую мелодичную грезу, его словно несли крылья музыкальных звуков, нежный, гармоничный ветерок. Спустя много времени он проснулся окончательно.

Он отчетливо услышал скрипки, лютни, народные инструменты. Что это было? Он посмотрел на скалу. Это действительно был дом, ярко, ослепительно освещенный, и этот дом принадлежал Мармудице. Значит, Архонто выходила замуж? Неужели поэтому Сигуранцас сказал ему «невеста стесняется»? Какая невеста?

Он слышал о помолвке. Возможно, они совершили помолвку, и это были «вступительные празднества» жениха. Ведь обычно сразу после простой неофициальной помолвки жениха «вводят», то есть официально приводят в дом невесты. И поскольку жених был из-за Двадцати Четырех Деревень, человек уважаемый и зажиточный, они захотели ввести его в дом с торжеством, ведь завтра он должен был вернуться к себе на родину, а свадьба откладывалась на месяцы. Должно быть, так оно и было.

Он искал хоть какого-то утешения, пытался ухватиться за слабую ложную надежду. Ему хотелось верить, что дело только в этом. Свадьба будет не скоро. За это время он успеет что-то предпринять, чтобы расстроить помолвку. Он был способен сам украсть Архонто. И имел на это полное право. Ибо верил, что её силой хотят выдать за чужого человека, за этого хозяина.

Но столько огней, столько радости, столько шума — неужели всё это только ради «введения» жениха? Мог ли он в это верить?

Затем слова Сигуранцаса снова всплыли в его памяти: «Может, поднимут нас утром. Повезут невесту. Будь наготове».

Неужели это правда? Неужели там, наверху, венчали? Неужели Архонто выходила замуж?

О, Судьба и Провидение! О, коварные замыслы человеческие, замыслы Ахитофела!

О чем думать? Что сказать? Как вымолвить слово? Ему хотелось, как в песне, «начать петь о своих страданьях»¹⁰. Иди скажи своей матери, пусть родит еще раз… Нет! Будь проклята твоя мать!..

Почему он лежит? Как он может бодрствовать? Как может оставаться распростертым? И ни дыхания, ни вздоха не исходит из его уст, и взгляд его застыл, устремленный туда, и он живет и не живет сокровенной жизнью? О чем он думает? Разве нужны думы? Нет, нужно действие. Встать… Прыгнуть… Побежать… Полететь… Подняться на скалу, ступенька за ступенькой, по узким улочкам, по каменным мостовым… Добраться туда, наверх… Ворваться, ринуться… Разгромить их всех. Смешать всё с землей… Наложить руку на невесту, которая стоит нарядная и гордая. «А ну, иди сюда!»… Схватить её… Поднять высоко… Спустить вниз по лестнице… Они опешат… Замрут как вкопанные… Примут его за сумасшедшего… Опомнятся… Бросятся за ним… Старуха станет рвать на себе волосы, кинется на него и исцарапает своими черными ногтями… Другие гости — кум, родственники — накинутся на него с кулаками, с палками, с пустыми и полупустыми бутылками… со шваброй… со всем, что под руку попадется. Он одной рукой будет толкать невесту вперед, а другой — отбиваться от всех вокруг!.. А жених, этот хозяин, в своих суконных шароварах, в блестящей феске, в бархатном жилете, в шелковом кушаке, побежит за ним, пытаясь разнять их… Нет, он упадет в обморок прямо за дверью… и тогда женщины поднимут крик, стараясь привести жениха в чувство… возникнет замешательство… а он тем временем будет толкать невесту к скале, вниз, к лодке, пробиваясь кулаками и локтями, весь израненный, с пеной у рта, свирепый, отвечая на удары разъяренной толпы.

Вперед! Смелость, решимость. Вставай! Пошевелишься ли ты наконец?

Капитан Сигуранцас заснул еще с вечера. В два часа после полуночи он проснулся. Он хорошо выспался.

Он протер глаза, зевнул, покряхтел, плеснул немного воды на веки, надел свой короткий плащ-капоту и спустился вниз.

Он направился к дому радости, туда, где играли свадьбу.

Он не был званным гостем, о нет, но он был капитаном лодки… лодки Йоргиса, и его наняли перевезти молодых на ту сторону. У невесты не было дома в приданое. Старуха дала ей два или три шелковых и несколько хлопчатобумажных платьев, две медные посудины, полдюжины ложечек для варенья, две подушки, три простыни, корыто и мотовило, и написала в брачном договоре пятьсот драхм наличными (которые неизвестно, собиралась ли вообще когда-нибудь отдавать), и всем этим их «окрутила»¹¹.

То, что невеста не получила дома в приданое, означало, что она не останется жить на родине. Говорили, что у жениха там, в его деревне, был дом и много домов. И полей немало. Зажиточный человек.

Было решено, что сразу после свадьбы, как только рассветет, жених, невеста и сопровождающая их старуха сядут в лодку и переправятся на Платаньяс, к мысу Сепиас, в деревню жениха, к его домам и хозяйству.

Они договорились в строжайшем секрете еще в воскресенье вечером, Старуха хотела секретности во всем, оберегаясь от злых языков деревни. Она хотела усыпить всеобщее любопытство, ей не нравилось слушать сплетни о том, почему и как старая Мармудица выдала дочь замуж и отправила её на чужбину, выдав за иноземца и «усадила в лодку»¹² средь бела дня, а также о том, хорошее ли у невесты приданое, и важничала ли она, когда шла садиться на лодку и т.д.), они, как уже было сказано, договорились с Сигуранцасом, капитаном лодки, что рано-рано утром он перевезет их на лодке — лодке Йоргиса. С этой уверенностью капитан Сигуранцас и шел в два часа ночи в дом радости, будучи незваным. Он рассудил, что хорошо бы выспаться пораньше, раз предстоит плавание, а глубокой ночью, со вторыми петухами, встать и явиться без приглашения в дом, где идет пир.

Ему достаточно было лишь сказать при входе:

— Эй! Ну что мы тут делаем? С законным браком! Пусть союз будет крепким. Скоро рассвет. Утренняя звезда вот-вот взойдет. Плеяды идут к зениту. Вот-вот займется заря. Я думаю, нам пора потихоньку собираться. Сейчас, с утренним береговым бризом, мы отлично доберемся до той стороны, прежде чем солнце поднимется на высоту копья… Пусть союз будет крепким, поздравляю! За ваше здоровье! Счастливого брака! Будьте здоровы! Поздравляю!

И после этого в течение трех или четырех часов его угощали, и он преспокойно пил, как гость среди гостей, лишь время от времени напоминая:

— Скоро рассвет… Давайте потихоньку двигаться. За ваше здоровье! Поздравляю! Счастья молодым!

— Пусть рассветает! — всякий раз отвечали кум и гости.

Так оно и случилось. Было уже четыре часа после полуночи. Брезжил нежный рассвет, пасхальная неделя, месяц апрель. Птицы щебетали на деревьях вокруг берега. Заря показывала свои розовые персты высоко над вершиной горы напротив, и весь воздух благоухал розами из окрестных садов — розами, которые были созданы Творцом без шипов; а теперь, чтобы сорвать одну из них, нужно обязательно окровавить пальцы… и снова, когда роза висит слишком высоко, человек не достает её, как бы ни тянулся, а только напрасно ранит пальцы… а иногда падает и ломает ноги.

Было четыре часа рассвета, и никто еще не сдвинулся с места в доме. Наконец старая Мармудица, желавшая, чтобы посадка на лодку произошла как можно раньше, взяла два узла с одеждой, которые приготовила, и, договорившись с Сигуранцасом, отдала их двум мальчикам, своим племянникам, чтобы те отнесли их вниз к берегу.

— Лодка вон там, — сказал капитан, показывая из окна. — Йоргис спит внутри. Пусть крикнут ему, чтобы вставал и принял вещи. И всё остальное, что у вас есть, посылайте. Дайте и мне что-нибудь понести, сейчас я буду спускаться. Счастья молодым! Поздравляю! Давайте все! Счастливого брака!

Встать… Побежать… Вырвать её из их рук… Старуха исцарапает его ногтями… Он схватит её за горло и задушит… Гости набросятся на него с бутылками, кулаками и дубинами… Он разгонит их уключиной, скамьей, канатом, который захватит с фелуки… Женщины закричат… Жених станет их успокаивать: «Тише! Тише!». Он человек мирный, благоразумный хозяин.

Он не встал… Не побежал. Было уже поздно. Долгий кошмар предал его.

Два мальчика спустились к краю скалы, неся два узла с одеждой. С самого начала на балконе дома висели два фонаря. Третий фонарь добавили теперь снаружи у ворот двора, чтобы освещать дорогу тем, кто начал переносить багаж. Небесный серп, белый, отполированный, взошел час назад, а теперь побледнел от красных и синих отсветов рассвета. И розы зари алели в вышине — первозданные, недосягаемые розы… огненный меч у врат света!

Мальчики окликнули Йоргиса. Но юноша встал еще до того, как они его позвали.

— Дядя, капитан сказал, чтобы ты взял одежду в лодку.

— Тетка Мармудица велела положить одежду в хорошее место, чтобы не промокла.

— Положи её под нос лодки, аккуратно-аккуратно.

— Береги одежду как зеницу ока, говорит.

И в то же время сверху со скалы послышался зычный голос спускающегося Сигуранцаса:

— Аллеста, Йоргис! Принял вещи на борт?

Он вышел за ворота двора и там, медленно прощаясь и отрываясь от компании, продолжал всё еще пить за чужой счет.

— За наше здоровье! Счастья молодым! Поздравляю! Доброго нам пути!

И через несколько минут он медленно спускался по склону скалы, продолжая кричать на ходу:

— Асеньо, Йоргис! Будет у нас хорошее плавание.

Это была уже не ложь, это была правда. Йоргис плыл на своей лодке вместе с Сигуранцасом. Он плыл и вез Архонто, её мать и жениха в час утренней зари. Он вез их к мысу Сепиас, в деревни жениха, к его домам, к его хозяйству.

И в то же время это могло быть ложью, кто может быть уверен? Это был волшебный сон, зловещий и страшный, сон, который он видел с открытыми глазами. И он закрывал глаза, но всё равно видел его.

Лепестки роз зари осыпались, и щеки Архонто алели — или они алели сами по себе при виде Йоргиса? Сам он был бледным, увядшим, оцепенелым.

Никакие розы зари не могли заставить его покраснеть. Его руки механически, словно одеревенев, тянули весло. Дерево, прижатое к дереву.

Лишь один раз он взглянул на Архонто. Этот взгляд был последним собранным лучом его души. Затем она опустила глаза, и его собственный взгляд стал отсутствующим.

— Счастливого вам пути!

— Богородица пред вами!

— Налегай на весла, капитан.

— Налегай! Налегай!

Они удалились, вышли в открытое море и плыли, плыли.

Он больше не мог связать мысли воедино. Неужели прошло время молодечества? Упущена ли возможность ворваться в дом, вырвать её из рук у всех кулаками, зубами и ногтями?

Старуха больше не исцарапает его своими черными ногтями… Он всё еще мог задушить её… задушить… Он смотрел на жениха, и тот казался ему хищной птицей, прилетевшей из чужого края, чтобы утащить голубку, горлицу.

Ему хотелось расправить грудь, плюнуть на ладони и сказать ему:

— Поборемся, дядя?

Ему хотелось поздравить старуху со свадьбой, притворившись, будто он считает, что невестой была она… ведь жених по возрасту годился девушке в отцы.

И поздравить молодую бабу с тем, что после стольких лет сиротства она обрела, видишь ли, второго отца.

Затем ему пришло в голову сказать жениху, указывая на море:

— Наперегонки поплывем?

Тот лишь посмеялся бы над безумием юноши. У него не было охоты принимать морские ванны. Он был человеком сухопутным. Он пошел бы ко дну, как свинцовое грузило. Зажиточный человек, со своими полями, домами, со своим добром.

Дул береговой ветер. Ветер крепчал. Он должен был сильно окрепнуть. Был уже день, и солнце должно было взойти огненным шаром над ними. И румянец на щеках невесты не исчезнет. А его собственная бледность побеждала загар его лица, приобретенный с детства.

Ветер крепчал. О балласте они не позаботились. Кому придет в голову? Ему-то было всё равно. Сигуранцас был навеселе. Жених в таких делах ничего не смыслил. Он был человеком суши, со своими полями, со своим имуществом.

Ветер крепчал. Неужели он не мог окрепнуть настолько, чтобы от одного резкого шквала перевернуть лодку без балласта?

От одного только шквала. При небольшой неловкости Сигуранцаса на руле, при легкой оплошности Йоргиса со снастями.

И тогда всё поплыло бы по морю… все упали бы в волны. Жених пошел бы топором на дно - сухопутный, не знающий моря человек. Старую Мармудицу пусть спасает, если хочет, Сигуранцас. Йоргис спасет Архонто, плывя вдогонку. «И тебя я спасу, мое ангельское тело».

Один шквал, один только маленький шквал. И что для этого нужно? Разве недостаточно одной ошибки Сигуранцаса с рулем? И что для этого нужно? Разве недостаточно одного натяжения паруса? И разве это не в руках одного только Йоргиса?

Своей рукой он мог перетянуть парус, а ногой мог выбить пробку лодки. В лодке было отверстие, заткнутое пробкой, рядом с килем. Это была задумка Йоргиса, который еще сохранял кое-какие детские привычки в своих морских делах. Ему хотелось, подобно тому, как дети топят маленькие челноки, плавая рядом, часто затапливать свою лодку, чтобы она насытилась морем, а сам он — плаванием.

Одним пинком, даже меньше — одним ударом пальца ноги он мог отправить на тот свет без платы за проезд три души: жениха, тещу и невесту… если бы не захотел спасти последнюю.

Капитан, хоть и грузный, поплыл бы кое-как и спасся бы. Они были не дальше, чем в полумиле от берега. Жених пошел бы стрелой на дно со всеми своими домами… или, скорее, без своих домов, без своих полей и своего имущества. Старая Мармудица… она свой век уже отжила. Дочь свою она «окрутила» и сделала хозяйкой. Он сам позаботился бы справить по ней поминки… вместе с Архонто.

Вперед! Сердце! Смелость!

Нет, не следовало топить лодку, открывая отверстие. Этот способ не подобает молодцу, да и был ужасен. К тому же это было не очень надежно для отправки на тот свет.

С затонувшей лодки спасались многие, не умеющие плавать. С перевернувшейся лодки гибли многие искусные пловцы.

Нет, он не станет топить лодку; он её перевернет!

Он увидел бы забавное зрелище: Сигуранцаса, плывущего как тюлень вдали от него. Он освободился бы от жениха, отделался бы от тещи, чтобы броситься в море. Старуха едва успела бы сотворить свое последнее крестное знамение, и крик её агонии захлебнулся бы глубоко внизу.

На следующий день в деревне священники отпели бы её и призвали бы присутствующих класть земные поклоны за упокой её души. И в течение сорока дней все благочестивые старухи деревни перестали бы есть рыбу, подозревая, что та касалась утопленницы.

Схватить Архонто за руку… за плечо… нет, за талию. И вот он уже плыл, плыл и уплывал вместе с ней. Пусть хоть на один раз станет сладким горькое и соленое море.

Он уплывал, уплывал как дельфин, тяжело дышал и извергал воду как кит, и выбрасывал вперед руку, острую как рыба-меч. Он плыл, гребя правой рукой, и крепко обнимал девушку левой. Выше её голову, выше! Чтобы дышал её крошечный ротик… «Не бойся, любовь моя!» И мало-помалу он продвигался бы сажень за саженью… Он приближался бы, подплывал к суше. «Вот, вот, мы приплыли, душа моя». Никакого несчастья не должно было случиться. Все спаслись бы. «У тебя кружится голова, душа моя? Теперь всё хорошо. Утонул ли кто-то? Нет, раз спаслась ты». О, как упали бы они, обессиленные, полузатопленные, с которых ручьями стекала бы морская вода, на песок. Возрожденные и заново крещенные. Новый Адам и новая Ева, в промокших одеждах, облепивших тело, — более обнаженные, чем если бы они были без одежды.

«Там у скалы есть пещера. Ступай туда, дорогая моя, переоденься». Она, если бы у неё были силы слушать его, посмотрела бы на него в изумлении. Переодеться во что? «Чтобы ты высохла. Я принесу тебе листьев со всех деревьев леса, любовь моя, чтобы ты укрылась».

Так что же в конце концов, перевернул он лодку? Утопил пассажиров? Спас ли её?

Здесь не действует ни ясновидение, ни телепатия, чтобы мы мысленно, в один миг просили голосов у читателей. Храм Парламента для нас не священен, но священен храм Благоразумия. Предполагается, что каждый писатель представляет среднее суждение и среднее чувство своих читателей.

Он не перевернул лодку, он их не утопил. Оставалось совсем немного, чтобы совершить это, но этого «немного» не хватило.

Вдруг он увидел мысленное видение: образ своей матери Бурбаины, парящий в воздухе, трепещущий. Она рвала на себе волосы, плача, и говорила ему: «Ах! сын мой! сын мой! Что это ты собираешься сделать?»

Он тайно сотворил знамение Креста на своем сердце, под рубахой. Он вспомнил и трижды произнес слова «Господи Иисусе Христе», которым его в детстве научила мать и которые он с тех пор позабыл. Он сказал себе: «Пусть идет, бедная, живет со своим мужем! На здоровье ей и на радость!»

Он подавил страсть, успокоился, умилился душой, заплакал и выказал себя настоящим героем в своей любви — любви христианской, чистой, исполненной долготерпения и человеколюбия.