В селении Амбрик, что в Халдии, жил да был староста по имени Антоньяннес. Мужик он был не то чтобы плохой, но отчаянно бедный. На шее у него сидели пятеро сыновей да две дочки. Вместе с женой — девять душ в доме, и всех надо было накормить и напоить.
Антоньяннес был сельским старостой (мухтаром). Должность хлопотная, но выгодная: собирал он с односельчан налоги, чтобы отправить их государству. Только вот сам он эти деньги государству не отдавал, а тратил на еду и одежду для своей оравы. Столько ртов, что им требовалось по десять буханок хлеба да по двадцать порций похлебки в день! А турецкое начальство пусть само думает, почему это его чиновники должны голодать, когда у него дети голодные? Так, год за годом, лет девять или десять кряду, Антоньяннес собирал деревенские деньги, проедал их, толстел, занимался своими делами и потихоньку накопил около шестидесяти золотых монет.
Но в городе Гюмюшхане турки, видя, что староста годами не присылает им ни копейки, начали слать к нему гонцов. Один приезжает — Антоньяннес денег не дает. Второй — опять ничего. Присылали еще, и еще, и еще. А он делал вид, что не слышит: в одно ухо влетает, в другое вылетает. Надоело чиновникам слать гонцов, и передали они дело прокурору. Тот начал слать ему повестки. Одну послал, другую — видит, толку нет. Тогда приставил к нему жандарма и велел доставить к себе.
Что делать? Пошел. «Слушай, Антоньяннес, — говорит ему прокурор, — Meri buvazonda su içme (то есть: не пей воду из казенного колодца — не трогай государственные деньги)». Понял староста, куда клонит прокурор, но что он мог поделать, если денег нет? Дал слово, что исправится, и ушел. Прошло несколько недель, а воз и ныне там. Прокурор снова шлет ему весточку: «Слушай, Антоньяннес, не принесешь деньги — прийду в твою деревню, опишу дом. Мне бы этого не хотелось, потому что твоих детей жалко».
Антоньяннес и тут ничего не сделал.
Именно в те дни в родной Амбрик приехал погостить Пантикас Саруяннес. Мужик он был видный, богатый: три пекарни в России, а в сундуке — полным-полно золотых рублей. Приехал проведать родню и собирался вскоре уехать обратно. Антоньяннес пронюхал об этом и сразу смекнул, что к чему.
Созвал он как-то вечером своих друзей у себя дома. «Смотрите, ребята, — говорит им, — как выйдете на улицу, кого бы ни встретили, ругайте меня почем зря! И если увидите Саруяннеса, скажите и ему, что Антоньяннес, мол, никудышный староста. Вот Саруяннес — другое дело, он достоин быть главой деревни!»
Друзья так и сделали. Передали эти слова и Саруяннесу. Тот лишь усмехнулся, покрутил ус и сплюнул себе под ноги.
Антоньяннес, видя, что дело пошло как надо, созвал сельский сход. Пришли все уважаемые люди, пришел и Саруяннес. И как только зашла речь о делах деревни, Антоньяннес встал и говорит: мол, так и так, я человек недостойный, а вот Саруяннес — человек уважаемый и богатый. Ему и карты в руки. «Ты достойный человек, тебе и держать это», — подхватили остальные. Саруяннес для приличия поломался, да и согласился.
Антоньяннес же разыграл целую сцену: позеленел от «обиды», вскочил и заявил: «Раз вы так хотите, пусть так и будет!» Сел за стол, взял бумагу и пишет: «Я, староста Антоньяннес, передаю свою должность Саруяннесу. И с этого дня все налоги — как старые долги общины, так и новые сборы — он будет передавать государству. И он за это ответственный, потому что я свои счета с ним закрыл». Протянул он эту бумагу Саруяннесу. Тот, не читая, размашисто подписал.
Именно этого Антоньяннес и добивался. Забрал он бумагу, а наутро чуть свет оседлал осла и был таков — прямиком в Гюмюшхане, к прокурору.
Когда он уезжал, повстречал на дороге Саруяннеса. «Эй, Саруяннес, будь здоров! — крикнул он ему. — Приехал ты в нашу деревню и забрал из моих рук золотой браслет (должность). Ну, поглядим, как ты теперь выкрутишься!» И уехал.
Прокурор, как только взял бумагу в руки и прочитал её, тут же вызвал жандармов и отправил их в Амбрик — искать Саруяннеса и требовать с него шестьдесят лир, которые задолжала община. Нашли его в приходе Святого Георгия. «Саруяннес, — говорят, — либо отдавай деньги, либо мы тебя свяжем. Такова воля прокурора».
У того аж дар речи потерял. «Да я же староста всего два дня! Где я вам возьму такие деньги?» — «Не наше дело. Или деньги, или пойдёшь с нами связанным».
Что делать? Без вины виноватый, впутался он в историю. Пришлось идти по соседям, занимать. Собрал он шестьдесят лир, отдал жандармам и спасся. Но злость его взяла страшная. Забрал он деревенскую печать и отправился в Россию — продавать одну из своих пекарен, чтобы расплатиться с теми, у кого занял.
Едет он по дороге, вдруг слышит сзади голос: «Эй, Саруяннес, это и было твое желание? Ты забрал у меня золотой браслет, а теперь уезжаешь? Куда это ты собрался?»
Обернулся Саруяннес, видит — Антоньяннес. И выдал он тогда всё, что накипело: «Твою мать, Антоньяннес! Десять лет ты собирал и проедал народные деньги, а потом дождался, чтобы я приехал из России и оплатил твои долги! Давай, собирай теперь еще десять лет, ешь и пей, да только пусть власть тебе поперек горла встанет! Ты меня вписал в это дело — я вернусь и заплачу. Твою мать, Антоньяннес!»
Сказал он это и уехал в Россию. Продал там пекарню, расплатился с долгами.
Говорят, история эта правдивая. Антон Гяннес умер в 1906 году в селе Гонокол, а Саруяннес (Иоаннис Сарияннидис) — в годы оккупации, в 1943–1944 годах, в Птолемаиде.
