Одинокая могилаРассказ · 1910

«Могила одинокая и сирая…» — так примерно начинался миролóгий¹ маленькой Катерины, младшей дочери Христоса Сарриса, когда из скромной сельской церквушки вышла немногочисленная толпа людей, поднявшихся из приморского южного городка на эти лесные похороны. Маленькую могилу вырыли к востоку от храма, у самой апсиды алтаря. Отец Апостолис с кадилом в руках читал последнюю молитву заупокойной литии², а Куклис и Мпонакис — два любимых малолетних певчих из Верхнего прихода церкви Панагии — тихо и глубоко затягивали: «Зряще мя безгласна…». В это время отец Стамос, наклонившись, поднял с земли-праматери осколок черепицы и пытался перочинным ножиком выцарапать на нём крест с христограммой IC. ХС. HI-KA крест-накрест по углам. Старуха Флору в словах и слезах изливала свою горькую тугу³: похоронив пять лет назад единственного сына, она дожила до того, чтобы отдать последний поцелуй и своему первенцу-внуку. А маленькая Катерина всё начинала и никак не могла закончить свой плач:

Юноша уехал четыре года назад, когда ему едва исполнилось семнадцать лет — уехал в Америку, как и все тогда. Его, как и многих, заразила эта повальная мания переселения, хотя он очень пригодился бы и здесь, на родине, где его отец держал хорошую лавку. Маленький Никос сбежал почти без отцовского благословения. Три года с лишним он прожил там, трудясь не покладая рук. Наконец в этом году, в одно из воскресений после преполовения Великого поста, он нежданно-негаданно вернулся на родной островок. Вернулся больным, иссохшим, похожим на скелет.

Он прожил всего пять недель. Дома за ним ухаживали с бесконечной, трепетной заботой. Затем, в последние дни апреля, им овладела невыносимая тоска и безудержная, потребность сменить место, вырваться отсюда.

— Отец, отвези меня к Пророку Илии [на Аи-Лиа]. Там я поправлюсь.

— Ещё не время, дитя моё. На улице ещё холодно и слишком сыро.

— А когда же ты меня отвезёшь?

— Давай подождём ещё пару дней.

На следующий день больной снова за своё:

— Отец, когда же мы пойдём к Пророку Илии? Там, у самого источника, под платанами ко мне вернётся здоровье.

— Вот распогодится, Никос мой. Видишь, сейчас небо дождём исходит.

— А когда распогодится?

— Как май наступит.

— А когда он наступит?

— Послезавтра, в субботу.

— Так давай лучше поднимемся туда, в келью старого Петроса, и встретим там Первомай. Мама, разве не хорошо будет, если мы пойдём завтра к вечеру?

Он воззвал на помощь к материнскому сердцу. Измученная горем женщина согласно кивнула.

На один день дождь утих, и накануне Первомая больного вместе со скромными пожитками усадили на осла и повели вверх, к келье старого Петроса.

Этот аскитарийон⁴, причудливо выстроенный среди скал, когда-то приютил двух монахов-духовников, умерших много лет назад. Их последним преемником остался старый Петрос — мирянин, принявший постриг, который присматривал за крошечным здешним садом. То было большое, запущенное, недостроенное здание с совершенно голыми комнатами и протекающей крышей.

Они выбрали одну комнату, на скорую руку прибрали её, застелили простыни и, огромными поленьями, разожгли в очаге огонь.

Но дымоход, сложенный кое-как и без всякого присмотра, выталкивал весь дым обратно вниз, так что комната ещё с вечера наполнилась удушливой гарью, когда они сели за ужин. Старый Петрос разделил с ними трапезу и принялся рассказывать трем женщинам — матери, сестре и бабушке, а также отцу больного — разные жития и притчи. Рассказывал о том, как безвинные младенцы, которых ангел смерти скосил преждевременно, по праву требуют от Христа: «Ты лишил нас земных благ, Царь Святый Господи, так даруй же нам небесные!». Рассказывал, как святой Климент целый год сохранял живым на самом дне морском дитя, которое потеряли родители. О том, как одна хозяйка в древности принимала у себя преподобного авву⁵, и пока она прислуживала ему за столом, её ребёнок упал в колодец во дворе. Она догадалась об этом, поверила, что дитя утонуло, но прикусила губу, проглотила свою боль и ничего не сказала гостю, дабы не опечалить его. Авва спросил её: «Где дитя?». Она отговорилась тем, что ребёнок уже заснул, как обычно рано засыпают дети. Когда авва ушёл, бедная мать, дав волю долго сдерживаемым слезам, бросилась к колодцу, пытаясь отыскать тело своего чада. И о, божественное чудо! Ребёнок был жив. Он плавал на поверхности воды, улыбался и звал её: «Мама! Мама!». Когда его наконец вытащили, дитя рассказало, что тот старец в чёрной рясе и с белой бородой, который и раньше приходил к ним в дом, всю ночь держал его на воде, не давая утонуть, показывал ему прекрасные сады и луга, убаюкивал тихими тропарями, утешал и согревал его.

Наконец, около полуночи, с неба снова полил дождь. Залило дымоход, огонь погас, и дым наконец выветрился из комнаты. Утром больной, который так и не сомкнул глаз, и его родные, едва успевшие под утро подремать чутким заячьим сном, поднялись совершенно продрогшими. Это был Первомай.

День прошёл среди редких диких цветов и холодных венков из дикого плюща; ветер яростно шумел в густой листве платанов, а дождь утих. На следующий день, в воскресенье Жен-Мироносиц, отец Стамос поднялся к Пророку Илии, чтобы отслужить литургию по просьбе этой исстрадавшейся, измученной семьи.

В ночь на понедельник маленький Никос настойчиво потребовал от матери, чтобы она спела ему песню, а бабушку заставил рассказать сказку — чтобы хоть как-то разогнать тоску одиночества и однообразия.

И вот, когда старуха Флору уже далеко зашла в своём повествовании и говорила: «И как побежала царевна, прекраснейшая в мире, растерявшись от спешки и радости, открывать дверь царевичу Яннакису, который усыпил Сорок Драконов, чтобы принести ей в объятия золотую птицу — и как бежала царевна, выпорхнула птица из её груди…»

Вдруг маленький Никос широко раскрыл рот, судорожно откинул голову назад, и душа его отлетела.

Старуха тотчас всё поняла. Она запечатлела три крестных знамения на его устах, коснулась его ещё тёплых век и опустила их. Закрыла эти угасшие, закатившиеся глаза.

Старый Петрос пришёл на помощь и для утешения. Они обмыли его, переодели и положили посреди пола, со скрещенными руками и восковым крестиком на устах.

В понедельник утром вся деревня внизу уже знала о случившемся. Без всякого зова и извещения, без поминального звона колоколов, к девятому часу утра множество местных жителей — мужчины и женщины, друзья, чужаки, приезжие и даже былые враги — двинулись вверх по «Большому подъёму» (так в народе называли дорогу к Пророку Илии) и поднялись на гору, чтобы проводить в последний путь несчастного юношу.

Эти лесные похороны были прекрасными, благоговейными и полными глубокого чувства. Цветы и свечи, вздохи и благоухание ладана, заупокойные тропари и надрывные причитания, шум ветра в исполинских ветвях платанов, колыхание дикого винограда, рокот большого источника со звучным журчанием ручьёв и едва слышное, далёкое щебетание соловьёв — всё это слилось в единый плач, песнь и стенание, оплакивая горемычного юношу, который прошёл по этому миру как тень от дыма, как сон пробуждающегося, как лепесток розы, который подхватил на свои незримые крылья бурное прикосновение ветра и унесло далеко-далеко.

А «могила одинокая и сирая» хранила молчание и не желала говорить, где свила себе гнездо птица, которая упорхнула и покинула этот мир навсегда.

(1910)