СРЕДИ ПОВСТАНЦЕВ ПОНТА

Дим. С. Куцояннопулос
Фессалоники, 1936

---

ВВЕДЕНИЕ

Всемирная война — Понтийский край — Турки — Война на Кавказском фронте — Изгнание и истребление понтийских греков — Партизанское движение — Оруженосец Василиос Анфопулос.

ЕВРОПЕЙСКАЯ ВОЙНА

Мы в 1916 году. Буря европейской войны, начавшейся в августе 1914-го, рассеивает повсюду гибель. Равнины наполняются юными телами. Земля кормится человеческой плотью и поится кровью. Миллионы людей живут в окопах и подземельях^[1].

На Западном фронте смерть презирают, и там пишутся страницы героизма. Начинается битва под Верденом^[2] и сражения на Сомме^[3].

С одной стороны, французы требуют уничтожения врага, крича: «На Берлин, на Берлин!» С другой — немцы из пушек сорок второго калибра сеют смерть с песней на устах: «Германия превыше всего!»

На Восточном фронте, в Галиции, русские воюют против немцев и австрийцев. И здесь снова звучат трубы смерти и ужаса. Проходит наступление Брусилова. Русские доходят до гребней Карпат, и начинается разрушение — и в людях, и в военном снаряжении^[4].

ПОНТ И ТУРКИ

Но оставим ярость Ареса, рассеивающую гибель на Западном и Восточном фронтах, которые разрушили столько прекрасных городов и погубили тысячи тысяч человеческих жизней. Перенесёмся в маленькую полосу земли к западу от древней Колхиды и седого Кавказа, которая вот уже две тысячи семьсот лет носит имя Понта.

Турция после объявления европейской войны тоже вступила в неё^[5]. Она закрыла проливы Геллеспонта и тем отрезала Чёрное море от Средиземного. Тотчас были отменены капитуляции — особые привилегии иностранных подданных — и началось проведение продуманного плана истребления понтийского эллинизма. При этом турки не прекращали подготовку совместно с немецкими офицерами, поскольку опасались русской высадки на побережье Понта.

ВОЙНА НА КАВКАЗСКОМ ФРОНТЕ

Россия была тогда занята на Восточном фронте. В начале 1914 года Кавказская русская армия наступила через Карс и заняла Кеприкой. Но вскоре отступила под турецким контрнаступлением. Турки вступили на русскую территорию и закрепились на линии Карс — Чорох.

Русские часто посылали флот и бомбардировали турецкие порты. Спустя около года они смогли выбить турок с линии Карс — Чорох. Командование Кавказской русской армией тогда принял великий князь Николай Николаевич.

В январе 1916 года началось русское наступление на Кавказском фронте. 16 февраля русская армия заняла Эрзурум. Последовало занятие Муша и Битлиса, а 5 апреля того же года был взят Трапезунд.

ИЗГНАНИЕ И ИСТРЕБЛЕНИЕ ПОНТИЙСКИХ ГРЕКОВ

План истребления понтийских греков проводится неуклонно. Создаются те страшные рабочие батальоны^[6], где можно было видеть, как наши дети собираются в стада и, согнувшись под кнутом турецкого жандарма, в снегу, на холоде, без пищи, едва прикрывшись тряпьём, пускаются в путь изгнания и смерти.

Картина той эпохи представлена нам поэтом Георгом Коцурисом в стихах, которые пелись в Амисосе как колянда, вечером на Новый год 1916 года:

Здесь необходимо привести некоторые воспоминания немецкого лейтенанта Франца фон Клайневосса, касающиеся депортаций понтийских греков и опустошения греческого Понта.

«Страшно то, — пишет он сам в своих мемуарах, — что произошло с греками Понта. Очевидно, что младотурецкий комитет хотел исправить ошибку завоевателя Константинополя, который не вырезал и не ассимилировал всех христиан.

Одно доверительное поручение привело меня в начале декабря 1914 года в окрестности Трапезунда. Там я познакомился с местным председателем комитета. Он сразу проявил ко мне большое доверие и изложил свои мысли: «Греки и армяне, — сказал он мне, — до сих пор фактически управляли нами и сосали нашу кровь. Они — друзья русских и англичан. Стало быть, враги немцев. Нужно устранить это препятствие, которое вредит общей борьбе».

Я заметил собеседнику, что его опасения чрезмерны и что при надлежащем управлении меньшинства могли бы отлично использоваться в военных усилиях Турции.

Вскоре по приказу Комитета начались депортации армянского и греческого населения Трапезунда. Сначала были высланы семьи неявившихся призывников. Старики, женщины и дети выходили на дорогу и направлялись в сборные пункты, откуда вскоре должны были отправиться в страшный путь. Состоятельным позволяли нанимать повозки, если у них были деньги. Но обычно эти повозки, запряжённые быками, пройдя несколько километров, бросали человеческий груз и возвращались в город — и тогда начинался трагический пеший поход.

За время пребывания в Трапезунде мне довелось лично наблюдать страшные события. Я видел опустошение целых греческих деревень, занятие церквей и школ, расстрелы уклонистов без разбора и следствия.

Попытку искоренения христианского населения направлял из-за кулис Энвер-паша. Он пытался убедить и немцев в необходимости уничтожения христианской оппозиции, и я должен подчеркнуть, что германская военная миссия всегда была против турецких намерений. Могу засвидетельствовать, что понтийский эллинизм получил много полезного от немецких военных в эпоху войны. Разумеется, нельзя было отвратить все беды, постигшие этих людей, но многие обязаны жизнью дружескому вмешательству немцев. К сожалению, не все планы турецких властей против христианского населения можно было изменить.

Помню один страшный случай, устроенный с коварством. Зимой 1915 года было решено переселить греческие семьи из Трапезунда во внутренние районы. По заявлению турецких властей, переселение должно было состояться по чисто военным причинам. Семьям, подлежащим выселению, было объявлено, что им нечего бояться и что они могут взять с собой деньги, продовольствие и мебель. Как только они подготовились, их отвели в турецкие бани и заставили оставаться по нескольку часов в горячих отделениях — для «дезинфекции». Их одежду забрали солдаты и отнесли в печи для дезинфекции, поскольку, как было сказано, широко свирепствовал сыпной тиф.

Вечером совершенно голых этих несчастных людей вывели под открытое небо. Температура была двенадцать градусов ниже нуля. Нужно было иметь железный организм, чтобы выдержать это страшное и беспрецедентное испытание. С криками отчаяния и муки они просили вернуть им одежду, чтобы прикрыть нагие тела. Часовые говорили им подождать до утра, ибо только тогда печи вернут одежду. Не знаю, сколько осталось в живых к утру следующего дня. Но те, кому удалось пережить ту трагическую ночь, заразились тяжёлыми болезнями лёгких и страдали до конца жизни».

Не проходило дня, чтобы мы не видели и не слышали мучений наших братьев от турецких жандармов^[7]. В греческих деревнях оскверняли церкви и убивали священников. В горах разрезали на куски всех христиан, кого находили на пути. Разорение повсюду. Каждое дерево бросало тень могилы, каждая дорога превращалась в кладбище.

Рабство было чёрным, террор — всепоглощающим. Рабочие батальоны для призванных понтийских греков, депортации, виселицы и расстрелы — всё это стало причиной, по которой горная область Амисоса тогда начала укрывать партизан.

ВАСИЛИОС АНФОПУЛОС, ИЛИ ВАСИЛ-АГА^[8]

В это время Василиос Анфопулос начинает свою деятельность в горах Понта. В июле 1915 года ему удаётся освободить русского генерала из лагеря военнопленных в Севастии и тайно переправить его на моторной лодке в Россию. Там он получает от Высшего управления разведки Трапезунда снабжение боеприпасами и приказ: организовать партизанские отряды в Понте, следить за передвижениями турецкой армии, собирать сведения о военном положении турок и передавать их русскому командованию.

Ниже мы публикуем из дневника Васил-аги записи, касающиеся сбора различных сведений о военном положении турок и организации партизанских отрядов.

«Получив от Высшего управления разведки Трапезунда приказ сформировать партизанские отряды в Понте, за линией фронта, с целью вызвать волнения внутри турецкого государства, русский миноносец высаживает меня в местечке Тевренто, близ Амисоса, 3 июля 1916 года. Со мной были два товарища, двенадцать японских винтовок и два ящика патронов.

В Тевренто я пробыл восемнадцать дней, собирая различные сведения о военном положении Турции. За это время я сформировал отряд из тридцати пяти понтийских греков. 20 июля нас забирает с того же места русский миноносец и перевозит в Трапезунд.

На следующий день я являюсь в Управление разведки и передаю свой рапорт. Мне дают поручение, и я узнаю, что русское командование намерено занять всё побережье Понта. Также начальник разведки сообщает мне, что моя служба в качестве лоцмана русского флота при занятии побережий Понта будет неоценимой.

Итак, во второй раз русский миноносец высаживает меня на том же месте — Тевренто. Со мной были восемнадцать товарищей, пятьдесят японских винтовок, восемнадцать ящиков патронов и два ящика ручных гранат. В полночь, когда мы высаживались, нас заметили с ближайшего турецкого поста, который открыл по нам огонь. Начался бой, длившийся до вечера следующего дня. Офицера, командовавшего турками, я убил первым же выстрелом^[9].

Ночью со всем нашим снаряжением мы достигли деревни Джам-Алан. Там я договорился с оруженосцами Стилианом Космидисом и Димитриосом Харапбидисом о порученной нам службе. Оттуда с восемнадцатью товарищами я выступил на Севасию. В различных местах от Амисоса до Севасии я организовал разведку и таким образом смог получать нужные сведения о расположении турецких сил.

После трёхдневного перехода мы достигли деревни Пахдзоймут. Там мы встретили роту турецкой армии, которая немедленно начала преследование. Три дня мы воевали. В конце концов мы обратили их в бегство.

Мы продолжали путь на Севасию, но по несчастью в районах Никсар, Токат и Ресадие снова встретили регулярные турецкие войска, имевшие приказ преследовать и уничтожать партизанские отряды. У деревни Йенидже мы вступили в бой с регулярной армией. Пять дней мы воевали. В бою мы убили пятьдесят турок и захватили немало снаряжения. Эта победа дала мне ценные сведения о плачевном военном положении турок, которые я тайно передал русской армии.

Наконец с двадцатью пятью партизанами я прибыл в Севасию. В этом районе я пробыл двадцать четыре дня, за которые записал десять тысяч добровольцев, взявших на себя обязательство быть готовыми по первому сигналу к всеобщему восстанию.

Затем с семьюдесятью пятью партизанами я вернулся в округ Амисоса. 25 сентября я прибыл в Аги-Тепе и с великим изумлением узнал, что русская армия не заняла и не собирается занимать районы от Амисоса до Севасии. Я ясно видел, что мой труд идёт прахом и что христианское население Понта неминуемо погибнет.

Поэтому я решил сам отправиться в Трапезунд по двум причинам: во-первых, чтобы представить отчёт Высшему управлению разведки, и во-вторых, чтобы указать на необходимость занятия районов Амисос — Севасия, население которых было готово восстать по первому сигналу. С этой целью я выступил с восемьюдесятью людьми, десять из которых были необученными. Мы прошли горы, ущелья, реки, пересекли леса и, преодолевая бесчисленные трудности, 13 октября 1916 года достигли побережья Тавлы».

В СВОБОДНЫХ ГОРАХ

Меня искали турки. Я всегда ускользал от них. Как же хотел я тогда уйти в горы! Я жаждал свободной земли, алкал свободного воздуха, и с этой жаждой и этим стремлением для меня пришёл великий день — 18 сентября 1916 года.

За два дня до этого мы с моим другом Лазаросом Мелидисом, который был секретарём в греческом консульстве Амисоса, договорились сбросить ярмо рабства и уйти в свободные горы. Это было воскресенье. Я пошёл, поклонился в нашей церкви и там, в молитве, попросил Его помочь мне. Не забуду ту молитву никогда.

Когда я вернулся домой, я попрощался с братьями, с отцом, крепко обнял мать. Мы обменялись слезами на щеках, и когда я уходил, она дала мне своё благословение.

Мы перешли реку Амисос и в пять часов дня были в свободной деревне Тогар. Нас приютили в доме знакомого крестьянина. Мы переночевали и на следующий день послали весточку оруженосцу Аги-Тепе Димитриосу Харапбидису, что мы поднимаемся в его лагерь, чтобы соединиться с партизанами, и просим его ответить.

ЭМИЛИОС СО СВОИМИ УДАЛЬЦАМИ

22 сентября, когда мы сидели в доме с крестьянами и смотрели в окно на прямую дорогу, вдруг издали заметили трёх вооружённых всадников, въезжающих в деревню. На мгновение пронёсся слух, что это турецкие жандармы. Нас всех объял страх, и мы бросились прятаться в лесу. Но когда узнали, что это понтийские партизаны, мы вышли из леса и пошли посмотреть на этих трёх молодцов, что пришли к нам. Это был Эмилиос Кадиоглу со своими удальцами. Вскоре присоединились и другие партизаны, и так я впервые оказался в повстанческой среде.

На следующий день состоялся смотр шестидесяти понтийских партизан. Что за прекрасное зрелище! Все с удалью, с грацией! На всех нас одна радость, один восторг.

РАЗВЕДЧИК

Но нашу радость прервал выстрел. Эмилиос обнаружил, что в деревне скрывался шпион. Он искал повод убить его — и нашёл. В деревне украли двух овец. Под этим предлогом он поймал его и, ругаясь, потребовал их вернуть. Разведчик сначала отнекивался, потом сопротивлялся, но Эмилиос не шутил. Прицелился. Раздался выстрел. Вскоре разведчика похоронили тут же неподалёку.

НА ВЕРШИНЕ АГИ-ТЕПЕ

Дни шли, а вестей с Аги-Тепе не было. Мы были в большом огорчении, но оно скоро рассеялось, когда мы получили известие, что Васил-ага идёт со своими молодцами на Аги-Тепе, чтобы встретить оруженосца Димитриоса Харапбидиса и договориться о работе, которую они взяли на себя.

Мы с товарищем решили идти на Аги-Тепе, встретить Васил-агу и присоединиться к его силам. Это был четверг. Мы покинули деревню Тогар и пошли тропой, которая должна была привести нас на высокую вершину Аги-Тепе.

Днём, после полудня, были уже там. Мы увидели всех молодцов и командиров. Когда стемнело, мы спали под импровизированным навесом из ветвей. Было страшно холодно.

На следующий день мы с товарищем переписывали списки понтийских партизан-добровольцев всего округа Севасия — Амисос. Вечером собрались командиры и партизаны в шатре Васил-аги, потому что этой же ночью мы уходили в деревню Чаршамба^[10].

Это собрание партизан показало мне дивную картину. Ночь, страшный мрак, в центре — большой костёр, вокруг — молодцы, все вооружённые, с удалью, с грацией. Приближается полночь. Настал час выступать.

ПЕРЕПРАВА ЧЕРЕЗ РЕКУ ЧАРШАМБА

Пятница, полночь. Выступаем. На Аги-Тепе оставляем оруженосца Димитриоса Харапбидиса с его молодцами. Партизанский отряд, выступивший с Аги-Тепе, состоял из восьмидесяти пяти человек^[11].

Один час сменяет другой. После шести часов перехода, на рассвете следующего дня, мы достигаем деревни Гяле-Керич. Здесь мы пробыли весь день. Ночью, в субботу 1 октября, покидаем эту деревню и через три часа достигаем деревни Ягпашан на Чаршамбе.

На пути мы услышали шум, предположили, что это турки, но вскоре поняли, что ничего страшного. Стремительное спешивание с коней, укрытие в высокой траве, готовность к стрельбе — всё это показало мне великолепную картину боевой выучки партизан.

Воскресный день мы провели в деревне Ягпашан. Выступили ночью. С нами был турок, который служил нам проводником. После четырёх часов пути достигаем большой реки Чаршамба^[12].

Те, кто был на лошадях, перебрались. Мы, остальные, вынуждены были раздеться, чтобы перейти на противоположный берег. Темно, кромешная тьма. Скользкие камни, холодная вода до бёдер, острые камни, которые резали ноги. Наконец перебрались. Оделись и двинулись. Шли без отдыха и на рассвете достигли деревни Одоу-паша-хисар.

ДЕРЕВНЯ С РАЗРУШЕННЫМИ ДОМАМИ

С немногими женщинами и детьми... Что стало с остальными? Где мужчины? Почему они не сопровождают своих жён? Почему не ласкают своих малышей?

Их нет. Их больше нет. Одни погибли в рабочих батальонах, другие убиты турецкими жандармами. Больше нет мужчин в деревне.

Здесь девушка в цвете жизни, прислонившись к разрушенной стене дома, думала о своём женихе, и слёзы катились по её красноватым от загара щекам. Там старушка на последней ступени жизни, сидя на маленькой скамеечке на трёх ножках, держала в объятиях двух маленьких внучат и вспоминала счастливые дни деревни. Кругом — лишь пустота, ни движения, ни проявления жизни. Такая пустота, что даже ни одна курица не кудахчет, ни одна собака не лает.

ТРУДНЕЙШИЙ ПЕРЕХОД

В ночь того же дня покидаем деревню Одоу-паша-хисар. Непрерывно идём, не останавливаясь. Но, без проводника, мы теряем дорогу и блуждаем двое суток в лесу. Шли всё вперёд по грязи, в темноте, через терновник. Останавливались немного, чтобы отдохнуть, и снова шли в неизвестность.

Нас мучила жажда. Мы очень устали и так страдали от жажды, что с наслаждением лизали росистые листья леса. Было близко к рассвету. Наконец мы нашли дорогу.

Немного погодя, увидели крестьянский двор. Крестьяне, думая, что мы разбойники, начали стрелять. Тогда все мы пали ниц и открыли встречный огонь. Вскоре наш командир прокричал чтобы они сдались, вошел в дом с несколькими бойцами, отбрал у них оружие, и мы ушли.

Все страшно устали. Мы поднимались по горным тропам, спускались по обрывам и оврагам, и всё время шли вперёд. Переход наш был очень тяжелым. Болело всё тело, болела и душа. Мы достигли турецкой деревни. Там нашли двух турецких жандармов, в домах которых остановились. Поели — и, не теряя времени, схватили их, связали им руки за спиной, отобрали оружие и заставили следовать за нами.

Выступили из этой турецкой деревни и достигли Каякёй Фатсы. Здесь пробыли только три дня. Выступили ночью. Шли в полной темноте, без луны. Пока не достигли деревни Керис-Ойнои. Мы шли семнадцать часов, и в этой деревне остановились для отдыха.

На следующий день снова в путь и через шесть часов достигли деревни Цоктса. По пути мы схватили четырёх турок. Чтобы они не предали нас турецким отрядам, мы вынуждены были их убить.

Утром следующего дня, в субботу 8 октября, мы были в деревне Эктиароглу. После полудня того же дня выступили и шли двадцать четыре часа подряд. Нас клонило в страшный сон. Сон ласкал наши веки, но мы шли. На пути мы спотыкались, падали в темноте, рискуя разбиться, просили командира хоть час передышки. Душа плакала. В том ужасном переходе силы нас полностью покинули.

Добрались до леса. Тропы не было, и мы вынуждены были продираться сквозь терновник, рвать одежду и лицо. От страшной усталости остановились. Слабый голос наш умолял: «Хватит... хватит уже!»

ЖЕСТОКАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ

После шестидневного перехода мы достигли греческой деревни Гайладжук. С собой мы привели семерых турок, которых поймали по пути. Четверо из них были жандармы. Чтобы они не предали нас турецким властям, мы оказались перед жестокой необходимостью расстрелять их всех за околицей этой деревни.

Крестьяне Гайладжука жили скрытно в лесу, так как были уклонистами. Но когда узнали о прибытии Васил-аги, все пришли к нему с восторгом. Радость была написана на их лицах, и многие просили присоединиться к партизанам, но благоразумная мысль старших крестьян сдержала восторг молодых, и они не пошли с нами. Так эта деревня была спасена.

Утром, спешно покидая Гайладжук, мы оставили непогребёнными тела семерых турок. И это было плохо. По пути мы поймали ещё одного турка. Его тоже убили.

ДВОЕ ТУРЕЦКИХ ДЕТЕЙ

Мы достигли холма. Остановились отдохнуть. На место, где мы отдыхали от изматывающих переходов, наши партизаны привели к командиру двух маленьких светловолосых турецких детей, которых поймали на дороге.

Васил-ага был тем, кто одним кивком решал участь всех. Лица детей были совсем бледные, ибо в душе они чувствовали, какая судьба их ждёт. На вопрос партизан Васил-ага даёт обычный ответ: «Зарезать их...»

Я был чуть поодаль от партизан и с тревогой наблюдал эту драматическую сцену. На мгновение моя душа восстала, и изменившемся голосом, я сказал нашему командиру:

— Васил-ага, этих детей не убивай. Нельзя! Какой-то голос внутри меня говорит, что если эти дети будут убиты, ни один из нас не дойдёт живым до Трапезунда.

Партизаны настаивали. Они хотели их убить. Я же продолжал умолять Васил-агу подарить жизнь детям. Я упрашивал и повторял своё предчувствие.

Какая-то улыбка промелькнула по пасмурному лбу нашего командира. Дети были спасены.

— Будь по-твоему, — говорит он мне и приказывает партизанам отпустить детей.

Турецкие дети поняли всю эту сцену. Я подошёл к ним, погладил их светлые головки и велел немедленно уходить отсюда. Губы детей что-то прошептали. На бледных лицах их была написана благодарность. Они ушли.

СКИТАНИЯ В ТЕМНОТЕ

Мы достигли Киоль-кёй. Здесь к партизанам присоединились несколько человек из этой деревни. Вечером того же дня покинули Киоль-кёй и пошли тропой, которая должна была привести нас в деревню Элескиё. Мы шли пятнадцать часов. Мы знали, что не сможем выдержать этот сложный переход. Нас настигло разочарование. Мы больше не думали о Трапезунде, а только о том, как отдохнуть.

Ночь, темнота. Головы клонились в сон. Ров здесь, камень там. Спотыкались, падали. По пути поймали ещё четырёх турок, которые притесняли окрестные греческие деревни. Всех убили за околицей этой деревни.

В той суматохе я потерял тех немногих товарищей, что были рядом. И там, в чёрной пустоте, — я остался один. Издали услышал топот лошадей, а потом — ничего. Вокруг темнота, вода, тернии, кусты. Погрузившись в воду, я хватался за листья кустов и тихим голосом звал товарищей. Что это были за мгновения! Какую тревогу я пережил!

Через час, когда мы выбрались и собрались, мы торопливо взобрались на крутой холм, карабкаясь по корням деревьев. Достигнув вершины, изодрав в кровь одежду и лица, мы вошли в турецкую деревню. Большинство крестьян заперли дома и бежали. Те, кто остался, заперлись внутри и от страха не открывали нам. Но когда поняли, что мы не причиним им вреда, согласились нас приютить. Мы вошли в их дома и легли спать.

ТУРЕЦКИЕ ОТРЯДЫ НАС ПРЕСЛЕДУЮТ

Турецкие военные власти узнали о партизанском отряде в районе Инои и Фатсы. Все военные силы региона были двинуты против них. На следующий день турецкие отряды вошли в Гайладжук. Они преследовали нас, не зная где мы. Вся жандармерия постов вместе с турецкой армией, усиленная турецкими добровольцами, двинулась на нас.

ВЗЯТИЕ ТАВЛЫ

На следующий день утром, в четверг 13 октября, мы снова тронулись в путь, прошли мимо нескольких турецких деревень и в восемь утра оказались у турецкой Тавлы. Мы все стояли на холме и любовались оттуда её красотами. Наша цель была войти в Тавлу, захватить корабли, что стояли в бухте, и на них добраться до Трапезунда.

Васил-ага разделили партизанский отряд. На всякий случай сформировал авангард и арьергард, а сам с отборными бойцами спустился с холма, вошёл в Тавлу и призвал всех жителей сдаться.

Наше появление в турецкой Тавле посеяло панику и смятение среди турецких жителей. Все — старики с трясущимися ногами, женщины с растрёпанными волосами, дети босиком — бежали с криками и плачем, взывая: «Аллах, Аллах... теслим, теслим!»^[13]

БОЙ ПРИ ТАВЛЕ

Васил-ага, когда оказался под огнём турок с холма, успел спрятаться в домах деревни. Но когда увидел, что стреляют из Тавлы тоже, не теряя времени и открыл ответный огонь, сперва расстреляв семерых турецких жандармов, которых незадолго до боя захватил.

Турецкие отряды, находившееся на холмах, сильно теснили его. Он собирал вокруг всех партизан и бился как лев. Видя, что турки берут их в кольцо, отчаянно попытался его прорвать. Понимая, что только наступление на турок может помочь вырваться. И тогда зовёт всех своих бойцов следовать за ним.

С пятьюдесятью пятью партизанами атакует, пробивает брешь в турецком кольце и им удаётся вырваться из верного окружения. В пять часов дня бой прекратился. Со стороны турок было убито двадцать человек^[14].

На месте боя мы оставили десять убитых, пятнадцать лошадей и немало снаряжения. После боя, когда стемнело, Васил-ага отошёл. Но на следующий день турецкие отряды снова окружили его.

Из дневника Васил-аги: «13 октября 1916 года мы достигли побережья Тавлы, где собирались напасть на парусники у берега и на них продолжить путь в Трапезунд. В тот момент, когда некоторые из нас бросились к парусникам и захватили один из них, готовясь выйти в море, пришёл турецкий отряд, окружил нас, и начался страшный бой, длившийся до вечера. С нашей стороны было убито десять человек. Ночью мы ушли в горы. Но на следующий день — снова окружены. В то время в Орду жил бывший губернатор Трапезунда Джемаль Асым. Узнав о бое при Тавле, он приказал всем прибрежным постам турецкой армии и всей жандармерии идти против нас. На следующий день начался бой. Мы воевали с целыми батальонами турецкой армии и всё же смогли уйти. После этого боя одни из наших товарищей отделились, чтобы вернуться в Амисос, другие — в Севасию, третьи — в Эпесин. Остался я, моя жена Анастасия и девять товарищей. Блуждая десять дней в горах, мы добрались до побережья Орду. Там нашли лодку, которая перевезла нас в Трапезунд».

Тридцать четыре партизана не смогли следовать за Васил-агой и остались на окружающих высотах. На следующую ночь сильный дождь помог им спастись и уйти.

Лишь трое партизан попали живыми в руки турок^[15]. Тридцать один партизан, из оставшихся, после неслыханных лишений были захвачены в бою с турецкими отрядами у местечка Корекоуз. Одни из них были убиты, другие были вынуждены уйти в деревни Амисоса, а третьи — в Эпесин. Одновременно и греческое население округи страдало от турецких жандармов. Греческую деревню Элескиё Фатсы полностью разрушили. Её трагическая участь постигла и другие несчастные греческие деревни.

НА МОРЕ

Мы не знали о тяжком положении Васил-аги, и ждали его на корабле до заката. Когда окровавленный диск, солнца озолотил последними лучами окружающие облака, мы, молчаливые, с головой, склонённой на плечо соседа-товарища, смотрели на морскую воду и будто жаждали её солёностью остудить наши губы. С этой тоской мы уснули. Была ночь. Наш корабль плыл во мраке бескрайнего моря и шёл в неизвестность.

ТРИ ДНЯ В МОРЕ

Погасла последняя звезда. Глубокий лазурный цвет неба медленно становился светлым, и с востока величественно показалось солнце. И мы смогли увидеть сушу. Радость распространилась среди нас. Наверное, это Россия! Кончаются наши бедствия.

Прошли два дня. Какую великую боль мы испытали, когда издали увидели Орду! Отчаяние было написано на наших лицах. Мысль о том, что мы останемся на корабле ещё два дня, пугала нас. Жестокая жажда истощила нас. Мужество мы потеряли. Наш разум в тот момент, как тонкая веточка, клонился и ломался под зимней бурей мрачных мыслей. Отчаяние вело нас к смерти.

Но поднялся сильный ветер, и через три часа мы достигли Керасунды. Там мы встретили русский военный корабль. Он приблизился и, увидев, что мы — понтийские партизаны, попытался взять нас, бросил нам канат, но это оказалось невозможно из-за страшного ветра. Трое из нас поднялись на корабль, а остальные продолжили жестокое морское путешествие.

Власти Керасунды узнали, что после боя при Тавле корабль с понтийскими партизанами идёт по Чёрному морю в Россию. Когда мы приблизились к Керасунде, ещё до подхода военного корабля, турки подготовили два моторных катера с вооружёнными жандармами, чтобы преследовать нас. Но появление русского корабля расстроило их планы.

Мы снова вышли в открытое море.

ПЯТЫЙ ДЕНЬ НА МОРЕ

Пресвятая Богородица, вода! И от отчаяния мы рвали на себе грудь. Понимаем, что умрём. Слышим погребальную песню волн. В ушах наших жестоко звучали ноты страшной песни, песни смерти. Все мы молчали, онемев, недвижимы, ждали смерти.

В ТРАПЕЗУНДЕ

С утра погода была ясной, но к обеду на небо стали наползать тучи. Прошли мгновения и небо затянулось ещё больше, стало черным до горизонта, и начался дождь. Наша радость не знала границ. Одни из нас, от этой нежданной удачи, открывали, как безумные, рты, чтобы напиться, а другие лизали мокрые доски корабля. Даже одежду не щадили, лизали и её. Наконец-то идёт настоящий дождь! Вода! Вода! — кричали мы безумно и открывали рты, чтобы принять драгоценную прохладу дождя. Напились.

Наш корабль уже миновал турецкие воды и находился в русской зоне. Вот издали мы увидели русский военный корабль. Он приблизился и забрал нас.

Когда мы поднялись, одичалые, закричали: «Дайте нам воды!» Русские моряки позаботились о нас. Дали нам воды, и мы пили, дали хлеба, и мы ели. Затем чай, и когда мы пришли в себя от голода и жажды, легли отдыхать.

Позже, собравшись все в каюте русских матросов, партизаны с улыбкой благодарности следили за движением каждого моряка. Но ходить мы не могли — так мы ослабли.

Вскоре какое-то зеркало там рядом привлекло моё любопытство. Но когда я подошёл и увидел в стекле свои выпученные глаза, кости, проступавшие на лице, с нездоровой мертвенной желтизной, нечёсаные и растрёпанные волосы, падавшие вокруг головы, я с ужасом отпрянул и пошёл к товарищам.

Вскоре мы прибыли в порт Трапезунда.