ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС –  ΓΥΝὴ ΠΛΈΟΥΣΑ

Глава I

В маленькую гавань прекрасного острова каждый год, обычно в октябре, возвращаясь из плаваний на своей шхуне, входил капитан Яннис Карантис, которого называли также Карабокирисом. Хорошо закрепив судно, он устраивался у своего очага, чтобы с Карабокиру, молодой женой, и с Вангелисом и Манолисом, двумя несовершеннолетними сыновьями проводить золотую зиму. Первым делом он старался уплатить небольшие долги, а затем, как говорят моряки, «бросал якорь».

В тот год, а с тех пор прошло несколько десятков лет, едва прибыв и войдя в гавань несколькими кругами, он поставил на якорь свою шхуну у Старого мола, привязал её двойным канатом к древней колонне из чёрного толстого мрамора на маленькой площади, в верхней части приморского рынка, и тотчас ступил на землю.

О! В нём бушевали целые бури чувств! В течение часа он обошёл разные лавки, где все ему устраивали «мусафирлик»² — приветствие «добро пожаловать», и он им отвечал «саламетлик» — «рад вас видеть». Потом уплатил, как всегда, небольшие домашние долги, которые сделала жена за время его отсутствия. Тридцать с чем-то драхм мельнику, восемнадцать с чем-то бакалейщику и около двадцати там и сям мелким торговцам.

Сколько мелких сумм попросили с него разные продавцы, столько примерно признала и жена дома. Он обнаружил только две-три драхмы которые «приписал» бакалейщик и ещё пять-шесть торговец. Но к этой разнице капитан Константис оказался довольно великодушен и оправдал кредиторов, говоря, что не имеет доверия к подсчетам женщин.

— Ты ещё где-нибудь должна? — спросил наконец Карабокирис жену.

— Нет, капитан мой, это всё. Больше ничего не должна.

Этот ответ жена дала с несколько задумчивым видом. Муж, однако, не заметил этого или не захотел больше допытываться.

* * *

— Ox!..

Это восклицание издала Карабокиру, как только её муж вышел, в тот самый вечер — первого дня после ночи его возвращения.

— ...Будет потеха, если его поймает Киссиотис, станет требовать с него те долги, и я осрамлюсь... Ой-ой! Боже мой!

Она вцепилась ногтями в обе щеки. Приближался вечер, и она сидела почти на коленях, вернее «на корточках», как сидят гречанки со времён Гомера. Она уселась на египетской циновке, рядом с богато устланным в тот день «миндером»¹, и занималась приготовлением сырного пирога на сковороде — кушанья, которое чрезвычайно любил её муж. Как же ему не любить его, если он только что вернулся из плавания, где ел только солёное мясо и галеты? Был уже время вечерни. Зазвонил церковный колокол.

Она встала, подошла к иконам, сняла лампадку, поправила фитиль, вычистила её белым платком, наполнила маслом, снова обтерла губкой, зажгла, подняла, слегка стуча блоком, вверх и благоговейно сотворила три крестных знамения с глубокими поклонами.

— А! Хорошо я придумала, — сказала вслух, обращаясь к себе, Карабокиру — чтобы никто не пропускал богослужения! Надо послать ребёнка тайком предупредить Киссиотиса, как бы он не поймал Карабокириса и не потребовал с него денег… а то будет у нас, сынок, морока.

— Манолис! — крикнула она ребёнку.

Рядом был её младший сын, которому только что приехавший отец сказал в полдень, что не следует, когда он вечером вернётся из школы, бегать по улицам и играть, а надо сидеть дома и учить урок, пока не выучит. Манолис, неспособный привести в исполнение этот неразумный совет, налагавший сразу одно за другим ограничения, сделал нечто лучшее, и по своему пониманию.

Он сбежал из начальной школы сразу после начала урока и прибежал на песчаный берег внизу, у Мола. Там его старший брат Вангелис, ученик первого класса греческой школы, тоже беглец, опередивший его, взяв маленький ялик отца, на вёслах подплыл и поднялся на шхуну, чтобы совершить первый визит на отцовский корабль. Манолис тщетно кричал брату, чтобы тот пришёл и взял его с собой на шхуну. Вангелис весьма благоразумно и покровительственно ответил ему: «Не твое дело бегать по берегам. Иди в свою школу!». Манолис, видя, что дети, его товарищи, уже окончили занятия и бегут в гору по мощёной улице с громкими криками и шумом, с «сумками» под мышками, подумал, что настало время показать, что он умеет слушаться отца. Он побежал домой и видит, что мать готовится печь сырный пирог. Тогда он подумал, что большим счастьем для него стало то, что его заставили прийти домой, чем если бы он пошёл на отцовскую шхуну, где нашёл бы только галеты, чтобы похрустеть. Правда, там было бы лучшее гимнастическое развлечение — пытаться взбираться наперегонки с братом по снастям и до самых рей.

Когда Манолис, как благоразумный юноша, уселся в летней комнате, слушая с большим удовольствием шипение масла на сковороде и ощущая ноздрями запах. Он сидел, глядя в окно, держа на коленях книжку для чтения, которую по невнимательности открыл вверх ногами. Он начал мурлыкать, будто читал, и готов был сделать своё бормотание громче, если случайно увидит отца, идущего к дому.

Он услышал голос матери:

— Манолис!

— Что тебе, мама?

Тотчас встал и побежал в зимнюю комнату. Его уже не устраивало то, как в дни, когда отец отсутствовал, он, придя из школы, бросал книги, с грохотом открывал шкаф, криво отрезал кусок хлеба и небрежно толкал дверцу шкафа, оставив её полуоткрытой, что грозило набегом кошки. На этот раз было кое-что получше.

— Ещё, мама, не готов сырный пирог?

— Послушай, дитя моё Манолис, скажу тебе один секретик: знаешь Яннио, Киссиотиса, к которому я тебя посылала, и где ты наполнял бутылку вином?

— Как же.

— Сходи скажи ему...

— Дай мне сырного пирога...

— Сейчас, пусть сначала испечётся… Пока сходишь и вернёшься, будет готов… Сходи скажи Киссиотису…

— Что?

— Из-за тех денег, скажи, которые я ему должна, пусть не ловит, скажи, твоего отца, а я улажу законным порядком. Слышал?

— Да.

— Иди, беги скорее, скажи ему и возвращайся… На, я плюнула…

Она сделала знак, будто плюнула на ладонь. Ребёнок всё ещё смотрел на сковороду.

— Дай мне сначала немножко сырного пирога.

— Ещё не готов… Пока вернёшься, будет готов… Беги… иди… Как бы он не поймал отца… Слышал, что я сказала ему передать?

— Да.

— Как ты скажешь?

— На те долги... пусть не ловит отец... а ты сделаешь... плечевым порядком...

— Нет, не «пусть не ловит отец»... Это он пусть не ловит твоего отца и не требует... а я заплачу. Понял?

— Как же.

— Иди, беги... будь с моим благословением.

— Дай мне сырного пирога... Вот, теперь готов, вот, сгорит...

Карабокиру перевернула пирог на другую сторону. Потом подула, разожгла огонь и через минуту, подгоревший с одной стороны, наполовину испечённый с другой, выложила его на большое блюдо и, горячим-прегорячим, разрезала и дала большой кусок сыну.

Манолис, держа кусок сырного пирога, обжигаясь, дуя и перекладывая с одной руки на другую, откусывал, жевал и начал спускаться по ступеням дома.

* * *

Как только он вышел и завернул за угол переулка, он остановился в тени стены, желая спокойно насладиться сырным пирогом. Затем, съев половину, свернул, пошёл дальше и сделал вторую остановку. Он съел три четверти куска пирога и наконец добрался до лавки Янниса Киссиотиса.

Кабак находился на приморском рынке и имел две двери: верхняя дверь, обращённая к кварталу и внутренней улице, была для старух и маленьких девочек, которые приходили купить вина или мастики по соседству. Через эту верхнюю дверь вошёл и Манолис, держа в ладони левой руки последний кусок сырного пирога.

Кабатчик стоял у своей конторки и разговаривал с каким-то посетителем или приятелем. Группа пьющих сидела вокруг стола, двое других стояли с двумя рюмками раки в руках и неспеша разговаривали, прежде чем чокнуться и выпить.

— Эвива!

Маленький Манолис подошёл к конторке и дёрнул за рукав одежды виноторговца.

— Дядя!

Кабатчик повернулся к ребёнку.

— Что такое?

— Мама сказала... — начал Манолис и остановился.

— Что сказала мама? — спросил Киссиотис.

Ребёнок изо всех сил старался вспомнить. В ту минуту, когда мать давала ему поручение, весь его ум был в сковороде с сырным пирогом.

— Мама сказала, — повторил с большим трудом Манолис, проглотив полупережёванный последний кусок, который был у него во рту, — те долги, говорит, пусть отец не поймает тебя, когда ты будешь требовать их с него... и она заплатит.

— А! «Чтобы я потребовал их с твоего отца?» — сказал кабатчик.

— Нет!

— Да как?

— Вот, она тебе их даст.

— Кто? Отец?

— Да.

— Тебе мать сказала?

— Не знаю.

— Как не знаешь?

— Вот, она тебе заплатит, говорит.

— Кто мне заплатит?

— Вот, она сделает... законным порядком...

— Что, по закону?.. Разве я подал на неё в суд?

— Не знаю.

Кабатчик пришёл в недоумение. Раньше у него не было ни мысли, ни намерения когда-либо требовать с Карабокириса маленький долг его жены без её согласия. Он всегда думал, что она позаботится о его уплате. Но поручение ребёнка было как камень, брошенный в спокойную воду.

— Подумай хорошенько, дитя моё, — сказал он; — что тебе сказала мать? Она или отец твой мне заплатит?

— Вот, отцу моему сказала не...

— Не платить мне?

— Нет... она тебе даст.

— Кто? Отец твой?

Манолис пожал плечами, скорчил рожу и наконец сказал:

— Как же.

— Ладно.

И ребёнок убежал, довольный, что наконец избавился от докучного поручения и от обмена словами.

Виноторговец про себя заключил, что следует потребовать должное с мужа. Ибо иначе, по его мнению, было бы излишне посылать известие через ребёнка, да и не имело бы это никакого смысла.

Само собой, заранее подразумевалось, что у него не хватило бы наглости и бестактности «поймать» капитана и потребовать долг, но он подождал бы, пока ему заплатят из сбережений его супруги. Но раз она сама послала своего сына и так велела, что ему делать? Зачем иначе она бы его посылала, если и сама должна была понимать и предвидеть, что он никогда не имел намерения требовать долг с мужа?

Манолис медленно-медленно вернулся домой. По дороге его преследовали двое мальчишек, из которых один, босой уличный сорванец, хотел вырвать у него последний остаток сырного пирога, который он ещё держал и жевал. Другой гнался за ним и швырял в него камни из врождённой детской злобы, а может быть, потому что увидел на нём новую одежду, которую привёз ему из плавания отец. Наконец он убежал и добрался до дома.

Мать уже изжарила все сырные пироги. Темнело, и она ждала, когда придёт муж к ужину. Как только увидела, что Манолис идёт, спросила его:

— Ты ходил и сказал Киссиотису то, что я тебе сказала?

— Как же.

— И что он сказал?

— Сказал: ладно.

— Как ты ему сказал, скажи.

— Вот, что ты мне сказала сказать.

— Про долги, что я найду способ ему их отдать и чтобы он не ловил твоего отца.

— Да, чтобы не ловил его.

— Молодец, Манолис мой. Садись теперь и читай, пока придёт отец, поужинаем.

И Манолис снова занял своё место на диване, у окна в наружной комнате.

Глава II

Успокоившись из-за этого маленького дела, Карабокиру, женщина тридцати пяти лет, худая и смуглая, но с приятным лицом, почувствовала большое облегчение, и только теперь радость от возвращения мужа пришла к ней чистой, без примеси. Так как она достаточно устала, она сняла с полки бутылку с мастикой — так, чтобы не увидел Манолис, который снова открыл в прихожей книгу на коленях и начал бормотать, будто учит урок. Она наполнила рюмку и выпила за здоровье вернувшегося, за доброе возвращение из чужих краёв.

Мастика показалась ей сладкой, и мысль её снизошла до того, чтобы выпить ещё полрюмочки. Но рука её перестаралась и наполнила рюмку почти до краёв. Не считая приличным выливать остаток обратно в бутылку, ей стало жаль выливать его, и она выпила всё. Потом долила бутылку из чёрного флакона, стоявшего в углу полки, а во флакон налила немного воды. Но так как по оплошности бутылка оказалась слишком полной, так что при вставлении пробки жидкость вылилась бы, она отлила немного в рюмку и выпила.

Может быть, потому что уже проголодалась, а мастика разожгла аппетит, она решила съесть остаток — больше половины сырного пирога, который отрезала для Манолиса. Тотчас ей захотелось выпить немного муската, и, открыв шкафчик, она наполнила рюмку из большой литровой бутыли и выпила.

Она праздновала неофициально, но сердечно доброе возвращение мужа. Она чувствовала потребность «протолкнуть горечь вниз». По-видимому, довольно часто Карабокиру ощущала эту потребность. То потому, что муж отсутствовал и она горевала, то потому, что он возвращался и она радовалась.

Соседки не раз заставали её в таком виде. Рассказывали, что как-то раз она пришла в такое беспамятство — поскольку успела прилично выпить в промежутке, — что когда утром замесила хлеб, то, едва ощупав его позже, решила, что тесто уже подошло. Она уже растопила маленькую печь (которая по устройству многих старых домов находилась прямо над очагом, в углублении позади него), но напрочь забыла, где именно находится эта печь, которую она только что истопила. За печь она приняла открытое настежь солнцепеку окно на северо-восточной стороне, рядом с очагом. Это окно выходило на покатую крышу соседского приземистого амбара, который имел общую стену с её домом, а черепица амбара начиналась прямо от подоконника Карабокиру, образуя уклон в сторону дороги. В своем беспамятстве женщина, схватив недошедшие хлеба, «посадила их в печь» — то есть деревянной лопатой побросала их прямо на черепицу амбара, которая, раскаленная и блестящая на солнце, показалась ей подом растопленной печи. Одна соседка увидела это и позвала двух других полюбоваться зрелищем. «Устами двух или трех свидетелей подтвердится всякое слово».

В другой раз, как они рассказывали — в те времена, когда Карабокиру была в силе и ещё сама заправляла и занималась сбором винограда и виноделием, до того как Карабокирис решил отдать всё это издольщику — она как-то осенней ночью открыла бочку с вином, которое тогда ещё было суслом. Но в своём беспамятстве она оставила кран открытым, то есть вынула затычку из бочки, и всё хмельное вино Бахуса вылилось, образовав на полу погреба лужу глубиной в две пяди. Две или три утки, которых она держала в погребе, решив поначалу, что эта лужа прекрасно подходит для плавания, бросились туда. Они плавали и плавали, пока наконец не утонули в опьянении, встретив смерть, редкую даже для людей, а для утиного рода и вовсе невиданную.

Вот такие истории имели обыкновение рассказывать за счёт Карабокиру её добрые соседки.

* * *

То, что капитан Карантис перед возвращением домой заглянул в тот самый вечер в лавку Киссиотиса, было не просто совпадением, а вполне предсказуемым последствием. Этот кабак находился ближе всего к его дому по пути от рынка. Мусафирлики² вернувшихся на родину моряков длились днями, а вечерние посиделки перед ужином в различных заведениях рынка никогда не прекращались, особенно зимой. Спустившись вместе с двумя другими товарищами по ремеслу из лавки Загорианоса, Карабокирис направился к Ригасу, от Ригаса — к Каратанасу, от Каратанаса — к старому Тзаниакосу, от старого Тзаниакоса — к Томасу Логиотатосу, затем к Стергианосу, после к Гатзиносу и, наконец, прежде чем пожелать друг другу доброй ночи, они вошли к Киссиотису. Делали они это не столько ради того, чтобы выпить, сколько ради того, чтобы, как добрые земляки и честные путешественники, сделать алешвериш³ этим мелким заведениям, которые без торговли выпивкой не имели бы “смысла существования”.

Двое других моряков пожелали своему коллеге доброй ночи, но тот немного задержался, завязав разговор, чтобы ответить на приветствия других оказавшихся там соседей. Тогда и сам трактирщик принял участие в беседе.

— Как прошли дела в этом году, капитан?

— Застой, будь он проклят!.. Вы-то как тут поживаете в деревне?

— Да и мы так же, и того хуже, слава Тебе Господи. К тому же нас разоряют долги, и не спрашивай.

Разговор с другими завсегдатаями прекратился, и капитан уже собирался сказать «доброй ночи» и направиться к себе домой.

В этот самый миг Яннис Киссиотис, подозвав Карантиса ближе к конторке [прилавку], прошептал:

— Кое-что я хотел тебе сказать, уж не обессудь, капитан мой.

— Говори.

— Вы нам немного должны. Сейчас, с вашим благополучным возвращением, когда предстоят и другие расходы…

— Что ты говоришь? Разве я тебе что-то должен?

— Немного, насколько я помню, всё занесено в тетрадь.

Он открыл гроссбух и принялся листать её — сначала быстро, затем медленнее. Наконец он остановился, и было видно, что он нашёл нужную страницу.

— И с каких это пор я должен тебе эти деньги? — вспылив, спросил моряк.

— Это долг твоей жены, когда тебя не было…

Едва он произнёс эти слова, как тут же захотел взять их назад. Он кусал себе язык и молил Бога, чтобы они вовсе не были сказаны — если бы только можно было стереть их звук в воздухе, подобно тому, как стираются с грифельной доски долги клиентов или как любая окружность исчезает в пене морской волны! Только тогда он осознал, какой страшной ошибкой было заговорить об этом долге жены с её собственным мужем. Лавка ведь не продавала ничего, кроме вина и спиртных напитков. Стало быть, заявляя, что это был долг Карабокиру в его отсутствие, кабатчик тем самым будто доносил супругу на беспробудное пьянство его жены.

Истиной же было то, что его невольной оговорке немало поспособствовали также жадность, нетерпение и естественное предпочтение всякого кабатчика и всякого человека получить деньги сразу, а не позже; теперь капитан приходил с деньгами из плаваний и был в состоянии заплатить; капитанша заплатила бы, когда ей было бы удобно, то есть через недели, может быть, через месяцы.

Трактирщик тем временем изо всех сил пытался исправить свою ошибку и принялся лепетать:

— Нет... что это я говорю?.. Совсем малость, всего две-три драхмы, это когда тебя не было... А большая часть — ещё с прошлого года, до того как ты ушёл в плавание.

— Что ты там плетешь? — хмуро крикнул капитан Карантис. — А ну-ка покажи мне эти долги... Они у тебя здесь?.. Где они?

Капитан наклонился над гроссбухом, к той странице, на которой остановился кабатчик, и смог разглядеть в неверном свете коптящей масляной лампы все эти многочисленные кондиля⁴, которые были записаны на его имя или просто на его дом. Имя его супруги не было прописано полностью, однако даты напротив различных сумм были весьма красноречивы. Все они приходились на период между мартом и сентябрем того самого года — то есть как раз на то время, пока капитан отсутствовал. Какой-нибудь крючкотвор тотчас ухватился бы за этот довод, заявляя, что “его клиент не обязан оплачивать долги, якобы сделанные от его имени в его отсутствие без законной доверенности, а потому книга учёта не имеет юридической силы”. Но Карантис не был сутягой, он был моряком и, более того, мужем. А потому он прикусил губу, проглотил свой гнев, тут же достал кошелёк и до последней лепты выплатил те тридцать с лишним драхм, что были записаны в книге.

После этого он сказал: “Доброй ночи” — и вышел.

* * *

Той глубокой ночью, около полуночи, две соседки — Матина Казиница и Хрисо, жена Булбаса, — были внезапно и не вовремя встревожены женскими криками и плачем, которые доносились из дома капитана Янниса Карантиса. Матина, старая вдова, уже успевшая немного поспать, проснулась и, услышав крики, встала и подошла к окну. Ставни она оставила открытыми: дул южный ветер и было скорее тепло, если не считать тонкого берегового бриза и прохлады, которые сменяли зной к полуночи.

Сквозь оконные стёкла на пол падал свет луны, взошедшей совсем недавно, на четвёртый или пятый день после полнолуния. Она бросила взгляд наружу. Её домик располагался почти по диагонали напротив дома капитана Карантиса. С того окна, у которого стояла Матина, ей было видно сбоку освещённое окно горницы в доме шкипера.

Сквозь крики и стенания, что доносились до неё, старуха Казиница смогла разобрать лишь несколько слов:

— Пойду и утоплюсь!.. Утоплюсь я, Карабокирис мой!.. Возьмёшь на шею наших деток...

Это был голос Капитанши. Старуха узнала его.

— Да иди ты топись!.. Сделай мне одолжение... Другую возьму!.. — с хохотом отвечал голос капитана.

Старуха Матина невольно усмехнулась. Затем она сделала шаг назад, собираясь вернуться в постель. Она услышала и поняла всё, что происходило. На своём веку она повидала и наслушалась немало подобного, а потому особого любопытства больше не испытывала.

В этот миг слева от неё раздался шорох. Тонкий голосок позвал:

— Слышишь, тётушка Матина?

Это была Хрисо, жена Булбаса, у своего окна. Она открыла створку и, судя по всему, уже какое-то время стояла на часах. Их домики образовывали друг с другом прямой угол, и оба окна частично выходили на дом Карабокиру. Хрисо, молодая и глазастая, разглядела силуэт Матины за закрытым стеклом в лунном свете — а может, услышала лёгкий скрип её босых ног по полу.

Чтобы привлечь её внимание, она тихонько стукнула одной из створок, приоткрыв её на палец наружу, и в бледном свете между полуоткрытыми ставнями яснее показалось её лицо. Вслед за этим она повторила тонким голоском:

— Слышишь, тётушка Матина?

— Да что мне ещё слушать? — отозвалась старуха. — Это она всё от своей хорошей жизни начудила.

— Значит, не знала меры, я полагаю, — добавила Хрисо, прекрасно понимавшая иносказательный язык старухи.

— А что поделаешь, раз от этого зелья, видишь ли, нет, — ответила Матина.

— Тётушка Матина, а в ваше время бывало такое?

— В наше время? Слышишь, говорит! И мы, чай, не на печи сидели!.. — сказала старуха с намёком.

— Они уже столько времени! — сказала Хрисо, желая продлить разговор, может быть потому, что ей не спалось. — С вечера начали, в свой час. Чего только она не пела и чего не говорила ему!

И она начала рассказывать, как и по какому поводу, насколько она поняла из подслушанного, началась супружеская сцена. Но старая Матина, прерывая разговор, философски сказала:

— Ах! Сколько такого, девочка моя!.. Но ты теперь!.. Не скажешь ли ты мне, чем мы лучше сов, которые ухают, сидя на Котроньях (и она показала на каменистый холм напротив, над которым поднималась луна); только тем, что мы ухаем из своих окошек, а не взбираемся — ты на крышу-террасу, а я на балкон, — чтобы сказать это получше! Доброго рассвета — и доброго разума — девочка моя.

И она удалилась, чтобы лечь спать в свою постель. Следует заметить, что ни у Хрисо не было террасы, ни у Матины балкона, но старуха сказала так ради поэтического образа.

По странному совпадению, в ту минуту, когда Матина упомянула сову, едва она произнесла это слово, как послышался голос ночной птицы, ухавшей на противоположных скалах; это заставило Хрисо перекреститься и сказать со страхом:

— Ведьма она, право, ведьма!

Хрисо была одинокой незамужней девушкой в летах, а единственные её защитники — двое младших братьев — ушли на кораблях в чужие края. Единственной её компанией в доме был несовершеннолетний ребёнок, её племянница — девочка четырёх или пяти лет, которая безмятежно спала возле очага вот уже восемь часов подряд, пользуясь привилегией ни о чём таком не заботиться.

Что касается старухи Матины, то все трое её сыновей ушли, как она говорила, «туда, откуда не возвращаются» — уплыли в «большие моря». Находились они там, «где солнце печёт хлеб». То ли они достигли земли лотофагов, то ли испили воды Леты. Одним словом, они уехали в Южную Америку, в два океана, в Полинезию — кто знает? Младший из них отсутствовал уже одиннадцать лет (как раз столько, сколько нужно, чтобы «очерстветь сердцем», говорят, черствеют на десятый год), и о нём ничего не было слышно.

Свою дочь она «оплакала как покойницу», выдав замуж против воли за зятя, и дела между матерью и дочерью шли скверно. В качестве единственной компании в своём полуподвале (поскольку из-за её причудливого нрава она не терпела даже кошек) она держала двух куриц и петуха, из-за которых часто вздорила с соседками.

Хрисо позвала тонким, но свистящим шепотом:

— Тётушка Матина!

Старуха, которая спала уже вторым сном и вполне им насытилась, поднялась и подошла к окну. На этот раз она открыла оконное стекло.

— Что такое, девка?

Хрисо рассказала ей всё, что видела, и показала на дверь соседского дома, стоявшую настежь.

— Спускайся вниз в своих тузлу́кя⁵, — сказала Матина. — А я спущусь в своих цура́пя⁶.

И через несколько мгновений обе женщины оказались на улице. Они подошли к полуоткрытой двери. Стоило им прислушаться, как Матина по доносившемуся сверху громкому храпу тут же убедилась, что капитан спит у себя в доме. Стало быть, он вниз не спускался. Стало быть, раз кто-то и спустился, то это была никто иная, как Капитанша.

Что же происходило? Неужели она и вправду пошла топиться, как и угрожала мужу? Вот потеха!

Они устроили совет. Что им делать? Разбудить мужа? Но зачем пугать его, заставлять его позориться перед ними и позорить жену перед ним? Пойдут-ка они сначала сами посмотрят, что к чему, авось они успеют перехватить бабу, приструнить её и вернуть к здравому смыслу.

Через несколько секунд обе женщины уже были на восточном берегу, у квартала северной гавани. Луна своим бледным сиянием заливала скалы, берег и море.

Кастели — маленький, похожий на черепаху полуостров — отделяет восточную бухту от южного приморского рынка. Во время прилива этот островок плывёт, полностью отрезанный от суши, а во время отлива он заносится песком и превращается в мол, соединяющий его с твердью.

Ветер утих, и вода была довольно мелкой. Напротив, там, у Кастели, за перешейком маленького полуострова, примерно в полумиле от берега, где стояли две женщины, они видят чёрную тень, замершую на песке у самого края Кастели, и другую — белую тень, которая двигалась, качалась и, казалось, ступала по волнам по колено в воде.

— Вон она, — сказала тётушка Матина.

— Боже мой! Что это?.. Никак колдовство творят? — воскликнула Хрисо, жена Булбаса, всплеснув руками.

— Бог весть, — отозвалась старуха.

— А что это за чёрная коряга там стоит? — снова спросила Хрисо. — Человек это или дух какой?

Тётушка Христодулица, древний осколок прошлого 95 лет от роду, была старухой-любительницей деликатесов. Она обожала морские яства: крабиков, ракушки и креветок. Обычно она ходила на Кастели с вечера, когда был отлив, часа через три-четыре после наступления темноты, и охотилась на крабов. В этот раз — случай редкий, но не первый в её жизни — она отправилась очень поздно, в полночь.

Выспавшись вволю, она проснулась, увидела безветрие и луну, встала, взяла нож, подпоясалась большим полотенцем и вышла из своей прибрежной хижины, стоявшей прямо напротив Кастели. Она перешла по небольшому песчаному молу, ступая с камня на камень, и добралась до противоположной стороны. Она знала и не ошибалась, что в такую погоду и в такой час ночи она найдёт изобилие крабиков, ракообразных и прочей живности, кормящейся вокруг этих богатых берегов.

Когда она, согнувшись, собирала обеими руками обильную добычу, она услышала всплеск бьющей волны.

Она подняла голову и видит женщину в белом одеянии, которая ступает по воде и идёт прямо сюда.

— Полно на свете чудного люда, — тихо пробормотала старуха себе под нос. — Вышла искупаться в такой час… А ведь на дворе месяц Святого Дмитрия⁷… не время для купания.

Между тем женщина в белом, подбирая подолы своего платья выше колен и выставляя голые голени под лунный свет, всё ближе подходила к тому месту, где находилась Христодулица. Та, несмотря на всю свою старость, быстро её узнала. Она выпрямилась и окликнула её:

— Какими судьбами в этих краях, Карабокиру?.. Неужто и ты позавидовала моему ремеслу и пришла ловить крабов?

Капитанша в странном беспамятстве ответила ей:

— Топиться иду, тётушка моя!

— И притом задираешь юбки, чтоб не намочить!.. Вода здесь мелкая, ступай поищи место поглубже, чтоб броситься!

По слухам, которые позже поползли в народе, Карабокиру, едва увидав издали старуху Христодулицу, приняла её за призрака, перепугалась до смерти, повернула назад и пустилась наутёк. Тогда-то две женщины, которые последовали за ней будто по наитию или по высшему внушению в её странном ночном походе, встретили её, поймали — дрожащую, лишившуюся дара речи, в ужасном состоянии — и привели к мужу и двоим детям, которые так и не проснулись и ничего не заподозрили.

Однако согласно подлинной версии, которой следует автор, Карабокиру вовсе не видела издали Христодулицу, которая, сгорбившись, сжалась между скал, выслеживая свою добычу. И когда старуха, едва та приблизилась, первая заговорила с ней, Карабокиру хоть и ощутила мгновенный страх и потрясение, но очень быстро пришла в себя, узнав старушку, и тогда между ними завязался вышеописанный диалог.

Через полчаса Карабокиру, всё ещё немного промокшая (хоть две женщины весьма благос­клонно и переодели её в сухое исподнее), обнаружилась лежащей у очага, под боком у своего мужа.

Старуха Матина и Хрисо при содействии тётушки Христодулицы привели или приволокли её — руками и уговорами, как только могли — в её дом.

Шкипер тогда проснулся и, видя её лежащей на спине с открытыми глазами, сказал (казалось, он уже забыл всё, что было вечером):

— Всё ещё не спишь, Капитанша моя? Сдаётся мне, от тебя пахнет морем!

А затем добавил:

— Должно быть, мне всё ещё кажется, будто я плыву… будто полощатся паруса и скрипят реи. Оттого мне и чудится этот запах моря!