Задолго до того, как у метафоры появилось имя, древние греки уже вовсю практиковали тот умственный приём, что лежит в её основе: смотреть на одну вещь и понимать, что она может означать нечто иное.
Толкование сновидений стало для ранних греческих мыслителей своеобразной лабораторией постижения языка, символизма и скрытого смысла. Традиция эта прослеживается от Гомера через Эсхила, Геродота, Гиппократа, Платона и Аристотеля. И главный вывод поражает: способ, которым греки научились расшифровывать сны, в конечном счёте повлиял на то, как мы и сегодня понимаем метафору, аллегорию и литературу.
Всё начинается, как и подобает, с Пенелопы.
В 19-й песне гомеровской «Одиссеи» жена Одиссея рассказывает тревожный сон. Двадцать гусей кормятся во дворе, когда появляется орёл и убивает их. Пенелопа плачет, но орёл возвращается и говорит человеческим голосом. Гуси, объясняет он, — это женихи. Орёл — это Одиссей, вернувшийся, чтобы уничтожить их.
Это один из древнейших дошедших до нас примеров греческого истолкования снов. Однако сама практика существовала задолго до Гомера — в Месопотамии и Египте. Греки унаследовали мир, где сны уже могли нести весть. Но важнее то, как именно они извлекали эти вести.
Их метод можно назвать «герменевтикой подобия».
Звучит сложнее, чем есть на самом деле. Сон показывает одно, а означает другое. Чтобы расшифровать его, истолкователь выделяет важные образы, ищет сходство между ними и чем-то вне сна, а затем решает, что одно обозначает другое. Орёл становится Одиссеем. Гуси — женихами. Сцена насилия с птицами оборачивается предсказанием человеческой расправы.
Иными словами, сон читают не буквально. Его читают через подобие.
Именно здесь кроется ключ к пониманию того, как сновидения помогли сформировать метафорическое мышление. Тот же мыслительный ход мы совершаем всякий раз, когда пользуемся образным языком. Когда кого-то называют скалой, никто не представляет себе камень. Мы инстинктивно ищем качество, которое их объединяет: твёрдость, надёжность, силу.
Древнегреческие мыслители осваивали этот процесс за столетия до того, как он был формально описан как метафора.
Даже Аристотель, подходивший к снам куда более физиологично, чем многие его предшественники, не совсем отказался от этого подхода. Он считал, что сны возникают из остатков чувственных впечатлений, которые во сне могут искажаться. Однако и в его рассуждениях сохранялся тот же интерес к подобию. Умелый истолкователь — это тот, кто способен распознать сходство между странным образом, явившимся во сне, и тем, что за ним стоит.
Это усложняет привычное современное разделение на рациональную философию и древние верования. Сны не были уделом одних лишь храмов, знамений или сверхъестественных пророчеств. Они становились предметом размышлений философов, врачей и писателей — каждый пытался понять, почему спящий ум говорит иносказательно.
Особенно показателен пример медицины.
В гиппократовском трактате «О диете» сны могли пониматься не столько как послания богов, сколько как сигналы тела. Идея состояла в том, что сон способен выявить телесные нарушения прежде, чем болезнь станет очевидной для бодрствующего пациента. Сны рассматривались как имеющие физиологическое происхождение — они могли давать древним врачам опосредованный доступ к телу, которое они не могли исследовать изнутри.
Однако логика оставалась знакомой. Тело не обязательно заявляет о своём состоянии прямо. Оно общается через образы, которые нужно истолковывать.
Та же привычка мысли проявляется и в другом замечательном греческом тексте — Дервениском папирусе.
Обнаруженный в 1962 году близ Салоник, частично обугленный папирус был назван ЮНЕСКО древнейшей из известных европейских книг. Сохранившаяся копия датируется примерно 340–320 годами до н. э., а само произведение значительно старше. Часть текста представляет собой аллегорическое истолкование орфической поэмы, где видимое повествование о богах трактуется как нечто, способное нести иной, более философский смысл под своей поверхностью.
Здесь прослеживается прямая связь между аллегорическим чтением и приёмами, использовавшимися при толковании снов. К V веку до н. э. читатели уже не просто спрашивали, что говорит текст. Они спрашивали, что он может скрыто означать.
Этот инстинкт остаётся нам удивительно близок.
Мы подходим к поэзии с ожиданием, что образы значат больше, чем они есть. Мы ищем символы в романах, двойные смыслы в фильмах, скрытые мотивы за разговорами. Даже выражение «читать между строк» предполагает, что главный смысл может лежать не там, где он лежит на виду.
Нельзя сказать, что древнегреческие толкователи снов в одиночку изобрели метафору, и их предсказания не стоит принимать за науку. Но именно толкование снов дало греческим мыслителям особенно богатую задачу: как одна вещь может сообщать о чём-то другом?
Столетиями ответы на этот вопрос переплетались с философией, медициной, религией, космологией и литературной критикой. Изучение сновидений в классической Греции — это не экзотический курьёз античной мысли, а часть ранней истории самой интерпретации.
В ответе Пенелопы на собственный сон есть и нечто неожиданно современное.
Она не принимает просто так удобное обещание, что Одиссей вернётся и избавит её от женихов. Она остаётся скептична. В знаменитом гомеровском образе сны проходят через двое ворот: выходящие из рога — сбываются, из слоновой кости — обманывают. Пенелопа не знает, какие из них посетили её.
Спустя более чем два с половиной тысячелетия эта неуверенность остаётся, пожалуй, самой узнаваемой частью этой истории.
Мы просыпаемся с обрывками. Одно лицо становится другим. Комната одновременно принадлежит двум разным домам. Кто-то давно умерший сидит за столом. Логика безупречна, пока не возвращается сознание.
Современная наука о сне даёт совсем иные объяснения, чем те, что были доступны Гомеру или Гиппократу, — от обработки памяти до необычной ассоциативной активности спящего мозга. Но желание узнать, имеет ли явно иррациональный образ какое-то отношение к памяти, тревоге или опыту, никуда не исчезло. И сегодня сновидения нередко описывают как метафорический или высокоассоциативный процесс, вовсе не подразумевая при этом, что они содержат сверхъестественные указания на будущее.
Возможно, именно поэтому античный материал кажется нам не таким далёким, как можно было бы ожидать.
Греки смотрели на странность снов и приходили к выводу, что поверхность — это ещё не вся история. Отсюда родился вопрос, переживший мир, который его впервые задал: если что-то выглядит как одно, что ещё оно может говорить?
Спасибо
Спасибо вам