ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС – ἌΨΑΛΤΟΣ

Глухою ненастной ночью, уже под утро, ливень нежданно перестал, и подул такой дьявольский ураган, такой яростный ветрище, что создал водный потоп: три часа кряду вода заставляла плавать всю деревню в прибрежной ложбине. Бурный поток в середине красивенькой долины вышел из берегов, унёс два моста, залил все низинные хатенки и бедные лачуги, и бабы, ребятишки, скотина — всё поплыло в глубоком водопаде. Вода поднялась до самых полов в бедняцких домах. Народ больше частью успел убраться на бугры да на пригорки. Что можно было разглядеть в этом мерцающем мраке — только плавучий хаос. Ни звёзд, ни Плеяд не было видно, петухи молчали, часы не били. Казалось, этой ноябрьской ночи не будет конца. И вдруг, около полуночи, раздался громкий, дикий крик:

— Пи-пи-пи! Пи-пи! Пи! Пи!

Голос был странный, ни на что не похожий. Ни одна старуха не стала бы в такой час кричать на своих уток — они, кстати, наверняка были сыты и довольны, а по словам одного крестьянина, знающего толк в утках, они и вовсе «спали, качаясь на воде». Крик был пронзительный, как десять свистулек зараз, и не мог принадлежать человеку. Самое здравое объяснение, которое тогда пришло в голову, было такое: сам князь тьмы высунул свою мерзкую харю из какого-то окошка в этой сырой тьме и, не стерпев, расхохотался, видя, как люди плавают, словно утки, и разразился этим воплем горькой насмешки над бедным человечеством.

Наконец, спустя долгие часы, грянул настоящий ураган, с удвоенной силой. Дождь перестал шуршать, вместо него из гавани доносился глухой рокот волн, бешеный свист талей и лязг цепей, которые шторм трепал и дёргал, как игрушки. Рядом с пятью-шестью большими судами, стоявшими надёжно на якоре, одно небольшое судёнышко, новое, заметно качалось в потёмках между скалистым островком Доскалейо и старым молом, возле отмели, что лежит у устья реки. В какой-то миг, когда ветер свирепствовал вовсю, с судёнышка донёсся резкий треск — он прозвучал на фоне гула волн, и свиста снастей. Будто кто-то вскрикнул в муке.

Двое-трое прибрежных жителей, моряков, открыли окна и тревожно смотрели на бедствующее судно. Они сразу поняли, что это значит. Один крикнул соседу:

— Кто бы сходил, капитан Стергос, позвал бы этого Митроса, молодожёна? Что-то мне не нравится его посудина.

— А кто ж пойдёт, капитан Никола? — равнодушно ответил Стергос.

— Ай-яй, бедный Франгулас! — вздохнул первый.

Оба были в ночных рубахах. К тому же они знали, что хозяин судёнышка привык ночевать дома, а дом его стоял не у воды. Судно было новое, и капитан — новобрачный. На борту оставался только старый матрос, Коцос Франгулас, которому было поручено сторожить судно.

Едва капитан Никола произнёс это «ай-яй», как в ответ раздался страшный скрежет, треск и пронзительный свист — словно морской бес захохотал во тьме. Средь этой борьбы стихий и разноголосого грохота непривычный глаз и ухо ничего бы не разобрали. Но оба капитана из своих окон сразу поняли и в один голос вскрикнули.

— Пропала посудина! — с искренней болью вымолвил Никола. — Ах, жалко-то как!

— Самоубийство! — сухо и строго отрезал Стергос.

Утром все узнали: шторм вырвал якоря маленького судёнышка, и оно исчезло без следа вместе с Коцосом Франгуласом, единственным, кто был на борту. Нашлись люди, чтобы сходить за капитаном, дом которого стоял в переулке сразу за набережной; но было уже поздно. Попытались на большой шлюпке, с шестью вёслами, выйти к южному проходу гавани, при бешеном ветре с берега, но не смогли даже «войти в бухту» — так их и не пустило. Судно словно в воду кануло.

На другой день погода разгулялась. Остались только лёгкая зыбь да слабый ветерок — как упрямое ворчание пса, который насилу успокоился после драки. Все сожалели о молодом капитане Митросе, и все, как водится у моряков, высказывали — кто в глаза, кто за глаза — свои беспощадные приговоры. Понятно, Митр был капитаном зелёным. До того он много лет ходил матросом по морям на отцовской шхуне. Ещё бы ему не быть профаном, не знать, как держаться у берега и как надёжно ставить судно в гавани, — да ещё и ночевать дома! Молодожён, судно новое. Ай-яй, бедный Франгулас.

Да, Франгулас был стар, и, чего греха таить, почти ни начто не годен: странный, кривой, полоумный. Косоглазый, чудаковатый, не от мира сего. Жена выгнала его из дому. Жил он некоторое время в подвале – сам так решил. Ходил на лодках рыбачить или перевозить мелкий груз, а ночевал опять же в подвале. Наконец Митр, который приходился ему троюродным племянником, обзавёлся судёнышком и взял его на постоянную службу — помощником и сторожем. «Зачем тебе, дядя, — сказал он, — мыкаться по чужим подвалам? Ведь тебя жена выгнала, а так у тебя будет и тепло, и приют — живи прямо на судне, в носовой каморке».

Бедный Коцос за несколько дней до того случился на похоронах старого соседа и зашёл в церковь как раз к отпеванию. Он вообще не был любителем обрядов. Кое-кто даже дразнил его «смертным грешником», но он был по натуре задумчив, и в его бестолковой философии сквозила странная мудрость. Он прошёл через клирос, к самым ступеням алтаря, и остановился рядом с молодым учителем, который пел на похоронах и стоял слева, помогая священникам и повторяя стих: «Господи, упокой душу раба Твоего». Франгулас вдруг нелепо усмехнулся и произнес почти вслух:

— «Анафема душе раба Твоего»? Что ты там поёшь, учитель?

Учитель только кивнул ему, чтобы молчал, и обвел других взглядом, призывая не обращать внимания — не хватало ещё сраму.

Но Франгулас через минуту опять:

— Чего вы их убаюкиваете? Чего их качаете? — И захихикал. — Все мы под анафему пойдём!

Учитель строго махнул ему, и Коцос отошёл.

А через несколько дней суждено было этому старому моряку — который тем утром, кто знает, за своим странным весельем, может, и не думал ничего плохого, а лишь хотел показать всю пустоту и условность людских обычаев, даже похоронных, — суждено было ему не удостоиться ни последнего утешения, ни погребения, ни даже молитвы. Он увидел всю страшную, бесовскую процессию — разбушевавшиеся стихии, ветры, волны, пляшущие в безумном хороводе вокруг его старой седой головы, вокруг его белых нечёсаных косм. И под скрежет цепей, талей и снастей он рухнул в волны — без псалма, без савана, без плача.

(1906)