ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС – ἈΠΌΛΑΥΣΙΣ ΣΤὴ ΓΕΙΤΟΝΙΆ

— Уже всё?.. Правда?

— Сейчас испустил дух.
— А его причастили?
— Хоронить будут с попами?
— Жил часов пятнадцать.

С утра, из окна в калитку, с балкона на крышу, из подвала в верхнюю светёлку, перелетали эти крылатые диалоги между соседками. И в воздухе, легко касаясь его, витало великое любопытство.

— Бедная мать! Всё плачет и рвёт на себе волосы.
— Отец-то, горемыка, в отлучке.
— А ему телеграфировали, чтоб приехал?
— Говорят, телеграфировали.
— Где же он сейчас?
— В Левадии, сказывали, или в Лидорики.
— В Салоне, не в Левадии!
— На Санторини, не в Салоне!
— Бедняжка мамаша, вся мука на неё одну.
— И не жалко ему своей молодости было?.. Мальчишка восемнадцати лет, слышь ты!
— И какой красавчик! Какой степенный да задумчивый ходил!
— У него и усы-то ещё не пробивались! А он отдал жизнь ни за грош!
— В живот его ударили?
— В живот, повыше, в грудь, возле самого соска.
— В подбрюшье, а не в грудь!
— Ножом?
— Ножом!
— Не умел малый бить, хоть бы в ногу ударил! — сказала одна.
— В доме зарезали?
— Нет, наверху, в Обсерватории.
— В Тесейоне, голубушка, а не в Обсерватории!
— И жил пятнадцать часов?
— Именно; со вчерашнего вечера до нынешнего утра.
— И из-за кого же он сохнул? Так прикипел душой, до самой глубины.
— Из-за той чернявки!
— Да, черна была, а глядеть — любо, правда.
— Что? Что случилось? — спросила одна непричёсанная, неумытая, как раз вышедшая из подвальной каморки, где жила.
— Да вот, Михалаки-то убился.
— Какой Михалаки?
— Тот парень госпожи Василиаду, что тут мимо хаживал.
— А! Михалаки, госпожи Василиаду? А с чего ж он убился?
— Ты что, с неба свалилась? Ничего не слыхала?
— Нет. А с чего?
— Хочешь, скажу? С чего — от любви, сердешный.
— И кого же он любил?
— Говорят, с попами похоронят? Митрополит-то разрешил?
— А вот папа-Григорис ему сказал: не причащу, пока не покаешься…
— А тот что? Он ещё говорить мог?
— И тот ему отвечает: не виноват никто, батюшка, сам я, один, это сделал. Разве я не сам себе хозяин? Конечно, сам.
— И так оно его под сердце взяло? Говорят, он её с малых лет любил.
— С двенадцати лет её любил. Ему двенадцать, ей одиннадцать.
— И кричал, и маялся, и места себе не находил. «Или женюсь на ней, мать, или убью себя».
— Сказал — и сделал.
— Какое чувство!
— Да она-то его не любила? — успела спросить неумытая, стоя у калитки, где сбилось две-три женщины, а другие три-четыре перекликались с ними сверху, с балконов и окон, как ласточки в гнёздах под карнизами.
— Какой красавчик! Жалко-то как!
— А та девчушка, она теперь уехала из нашего квартала?
— Нанья, кажись, звали… или как? Племянница киры-Панайоти, она её взяла в приёмыши, потому что сама бездетная.
— А! Киры-Панайоти?
— Чёрная, бледная, глаза большие, славная, сердечная, глаза душу вынимают.
— Вот — одну душу и вынули.
— Уехала она отсюда из нашего махала с матерью уже месяцев пять-шесть.
— С какой матерью? С тёткой своей, с приёмной матерью.
— И где ж они теперь осели?
— Кто ж знает? В Неаполе, повыше.
— В Колонаки, а не в Неаполе!
— А она его не любила? — опять спросила непричёсанная.
— Она на многих заглядывалась, подряды брала. Работала на подёнке.
— Девчонке, поди, не больше шестнадцати.
— Семнадцать, должно быть.
— Семнадцать, восемнадцать, примерно…
— Пойдёт ли она, интересно, к гробу поплакать? Придёт ли на могилу слезы пролить?
— А когда хоронить-то будут?
— Будут ли ночь над ним сидеть? Или сегодня к вечеру повезут?
— Да он уж точно, что кончился? Говорили, ещё агонизирует.
— Испустил дух, батюшка, переодевают. Вы что ж, хотите его обратно оживить?
— Ах! Горемычная мамаша!

Налево, на первом повороте улицы, в узком переулке, стоял небольшой опрятный дом, принадлежавший семье покончившего с собой юноши.

Семья жила в нижнем этаже.

Комната, где лежал покойник, выходила двумя полуоткрытыми окнами на улицу.

Снаружи, на тротуаре, у окон, собралась плотная толпа — женщины, ребятишки, соседи, прохожие. Покойника положили на середину кровати, горели две свечи, мать продолжала рыдать навзрыд. Восемь или десять человек — домашние и родня — стояли вокруг кровати. Четыре или пять женщин сидели рядом.

Каждый прохожий останавливался, чтобы посмотреть. Соседки, не насытясь зрелищем, то и дело утирали столь легко текущие слёзы. Слышались шёпоты:

— Ох! Жалко молодого!
— Не пожалел своей юности!
— Как лицо-то изменилось!
— Словно спит, ей-богу!
— Вот-вот, сейчас с нами заговорит!
— Заговорил бы с матерью, утешил бы её!
— Не надо было ему в самую душу бить!
— Не мог он ударить полегче!
— А лучше б из револьвера, пуля-то бывает, что не сразу берёт.
— Не выпил ли он чего из аптеки, — сказала одна, — дать бы ему противоядие!
— А может, он спичек наглотался, — сказала другая, — дали бы лекарства, чтоб вырвало!
— Ох! Горе-то какое!
— Ах! Бедная мамаша!

Наутро на плоской крыше стояли три молодые женщины, четверо или пятеро девчушек от пяти до десяти лет и одна старуха. С крыши был виден соседний двор, а чуть наискосок — западная дверь, юго-западный угол и колоколенка приходской церкви.

— Вон, несут!
— Народу изрядно!
— Вон крышка! Вон фонари! Вон Крест!
— Вон и попы!
— Где гроб-то?
— Ох, цветы да напасть! Вон он, вон!
— Где он, мама? Где?
И девчушка карабкалась, прилипнув к карнизу, жадно вглядываясь, рискуя упасть.
— Не видать толком – народ впереди… Ох, да подвиньтесь же вы!
— Посторонитесь, ради бога!..
— Вон, в церковь его вносят!
— Толком и не разглядели.
— Я не видела, мама!…
— Увидим, когда выносить будут, они по нижней дороге пойдут.
— На нижнее кладбище понесут?
— Может, и на верхнее, да дорогу всегда меняют…
— Сколько народу в церковь входит!
— Вон брат его, с двумя друзьями — они его под руки держат.
— Где, мама, где?
— Вон, сейчас заходит…
— Все заходят; а матери его мы так и не видели.
— Где уж там разглядеть, столько народу!
— Ах! Бедная его мамаша!… Как же он своей юности не пожалел!…
— Отец, говорят, в отъезде, нет его здесь.
— Горемычная мать, всё на неё одну свалилось!

Послышался детский плач, доносившийся из комнаты через дверь на крышу.

— Твой сын плачет, Стаматула!
— Что ж я поделаю? — если я его к крыше наклонять буду, мне ничего не увидеть. Пусть плачет!

Заметно было какое-то движение у двух церковных дверей — западной и боковой. Люди то вбегали внутрь, то выбегали.

— Что там, слышь? Что такое?
— Что-то случилось. Что бы это?
— Не приехал ли отец убитого, и потому все бегают?
— Да ему ж телеграфировали? Разве он успел бы?
— Может, мать в обморок упала?
— Чего народ-то мечется?
— Не свалился ли кто с женского хора? Вроде и крики, и плач слышны.
— С женского хора?
— Вон кума Феодора, что сейчас в церковь вошла. Не выдержала, захотелось поглядеть, беременная, с ребёнком на руках.
— Не уронила ли она дитя, когда наклонялась с хора?
— Что ты, господи! Что тебе привиделось?
— И сама не знаю, что сказать. Иные лезут на клирос, сзади псаломщика, чтоб разглядеть… Но кума-то, поди, на женский хор поднялась.
— Всё ещё бегают!… Мать покойника, верно, в обмороке… Это, должно быть!
— А вот послушайте!… А вдруг эта чернавка Нанья пришла — та, что он любил? Говорят, из-за неё он и убился.
— А, может, она упала на покойника, не выдержав, волосы на себе рвёт!
— Кто ж знает!… Вот бы узнать, я б сама в церковь пошла!…
— Где ж теперь узнаешь!
— Вон дядя Либерис!.. Эй, дядя Либерис! Дядя Либерис!

Девчушка, увидев среди толпы у церкви родственника своей матери, принялась отчаянно кричать:

— Дядя Либерис! Дядя Либерис! Эй, дядя Либерис!

Но там, где он стоял, было слишком шумно, и голосок её, скорей всего, не долетал.

— Дядя Либерис! Либерис! Эй, Либерис! Не слышишь?.. Дядя Ливерий! Либерис! Эй, дядя Либерис!

Она звала его, чтобы он подошёл и рассказал, что случилось в церкви и отчего там такая суета, которую они, как им показалось, заметили. Но, скорее всего, ничего не случилось, да и дядя Либерис, даже если б и услышал крики племянницы, вряд ли смог бы что-то им объяснить.

— Да что ж он не слышит, господи? Он что, глухой?
— Вон, теперь прощаются, — сказала старуха. — Стихните. Сейчас выносить будут: началось прощание.
— Откуда ты знаешь?
— Выходят по одному из церкви; прощаются и выходят… Сейчас вынесут.
— Скоро вынесут, бабушка?
— Сейчас, погодите.

Снова послышался плач ребёнка — прямо под крышей.

— Стаматула, слышишь? Ребёнок заходится!
— Пусть плачет, — если я к нему наклоняться буду, мне ничего не увидать.
— Вон, уже выходят.
— Что ж так долго?
— Долго очень.
— Ах! Когда ж они выйдут?
— Увидим, мама? И я увижу?
— Сейчас выйдут.
— Да чего же они медлят?
— Вон, подняли Крест, фонари.
— Вон, выходят.
— Вон попы!
— Вон, сейчас тело понесут!
— Где же оно, мама? Где?
— Вон!
— Ох! Чёрный, чёрный стал! Это от раны, что ли? Кровь-то вытекла, вот и почернел!
— Я не вижу, мама!.. мама!
— Вон, там! Держись крепче, не наклоняйся.
— Ах! Юность бедная! Жалко! Жалко!
— Несчастная его мамаша!
— Вон она! Вон та, тоненькая, в чёрном. Садится в экипаж, с двумя другими…
— Где она, мама?..
— Сейчас в карету села. Поехали!
— Ах! Чёрная мамаша!
— Жалко его молодости!
— Бог его прости!
— Бог его прости!

Скоро мучениям злополучного покойника предстояло окончиться.

Он отбыл с надеждой найти в ином мире чуть меньше любопытства.

(1900)