Высоко в горах, где облака цепляются за скалы, а дожди идут чаще, чем светит солнце, лежал парха́р Ходжа́ Мезари́. Это было одно из самых известных летних пастбищ Кромны — края, который греки Понта называли своим домом.
Название его переводится с турецкого как «Могила учителя» (Hoca Mezarı). И хотя язык нам чужой, смысл понятен: место, где даже память о наставнике становится частью земли.
Здесь, среди зелёных лугов и дремучих лесов, крестьяне собирали дикие плоды — хаму́фтас, мусуда́кья — и пасли стада. На склонах стояли каменные хижины с крышами из коры и дёрна. В них жили пастухи и их семьи, пока длилось короткое горное лето.
Отсюда, с высоты, в ясные дни была видна морская даль. И старожилы шептались, что где-то здесь, на этой самой горе, когда-то стоял древний алтарь. А может быть, и не алтарь вовсе, а та самая вершина, откуда Ксенофонтовы десять тысяч впервые увидели море и закричали: «Θάλαττα! Θάλαττα!» — «Море! Море!»
Главной здесь была Пархарома́на — женщина-хозяйка. Она доила овец и коз, сбивала масло, варила сыр, готовила пашкета́н и тан. Всё молочное богатство гор проходило через её руки.
А молодёжь — рома́ны и рома́нки — пасла стада на крутых склонах, бегала по росе и пела песни под звон бубенцов.
Ели просто, но сытно: мамалыгу с маслом (хави́ц), похлёбку из дроблёной пшеницы с кислым молоком (таномэ́нос сорва́с). Хлеб — кукурузный. Зелень — с лугов. Дикие ягоды — с кустов.
Перегон скота на летние пастбища был целым событием. Животных украшали бубенцами и бусами, люди надевали лучшую одежду — и вся деревня, шумная и пёстрая, тянулась вверх по тропам. Это называлось ла́леман — «зов гор».
А в середине лета наступало время панаги́ра — горного праздника. Святой Илья, Святая Кириаки, Успение — у каждого пастбища был свой день. Люди стекались к маленьким часовням, и там, под открытым небом, звучала понтийская лира — кемендже́. Здесь, среди облаков и ветра, рождались те самые двустишия — коца́кья, — в которых говорилось о любви, о тоске по дому, о красоте гор.
Хижины назывались калю́вья или кона́кья. Их складывали из грубого камня, без раствора, чтобы выдержать зимние бури. Внутри — два отделения: нижнее, для скота в непогоду, и верхнее — жилая горница с очагом. Там, у огня, семья проводила длинные вечера, пока молоко в деревянных кадках превращалось в сыр.
Само парха́ри осталось в прошлом. Но его дух жив — в песнях, в танцах, в памяти потомков. Каждое лето в горах Македонии и Фракии понтийские общества устраивают праздники, которые называют всё тем же словом — «Парха́рия». Люди надевают костюмы, зажигают костры, и кажется, что время поворачивает вспять.
Сппсибо