Патрик Ле Фермор. Румели. Глава 5. Царство Автолика

Не богохульствуй против Бога! — эти слова, написанные жирной каллиграфией, были наклеены на ветровое стекло над водительским сиденьем. Богохульство непочтительно и неблагожелательно. Оно является клеймом для цивилизации. Даже варвары и сами демоны не богохульствуют.

Кто же эти не богохульствующие варвары — не говоря уже о демонах? Я сидел рядом с водителем, поэтому и спросил его. Это был высокий, гладко выбритый мужчина в кепке из плотной ткани и роговых очках, с длинным, задумчивым и учёным лицом. Он повернулся с улыбкой и его руки пренебрежительным жестом оторвались от руля. Ας τα δαιμόνια! — сказал он. — Не беспокойтесь о демонах! Его руки успели вернуться к управлению как раз вовремя, чтобы затормозить. Подобно стремительному спуску афганских племён, стадо коз с грохотом обрушилось вниз по склону горы, пересекло дорогу и исчезло по ту сторону каньона в сифонии звонов и блеяния. Вслед за ними сошёл небольшой оползень. Они не существуют. Не сейчас. Разве что он имел в виду этих рогоносцев. Он указал на исчезающие крупы и, растопырив все пять пальцев левой руки, энергично выбросил их ладонями вперёд вслед козам — в общегреческом жесте проклятия. Ха! Они перекрывают дороги, они объедают деревья, они опустошают землю — только посмотрите вокруг! — и от них воняет. Ебать их всех. Мы взбирались по каменистому ущелью.

А что насчёт варваров? Любой, кто не грек? Возможно, я?

Я сказал это несерьёзно, но по его лицу пробежала тень беспокойства; его правая рука снова опасно оторвалась от руля и опустилась на моё плечо в успокаивающем похлопывании.

Что за мысль! Я не знаю, кого они имеют в виду. Священники всюду расклеили эти объявления. Возможно, болгар (плохой у них год!) или турок.

Я сказал ему, что был в Болгарии совсем давно, и что их ругательства часты и кощунственны. Вообще-то английские тоже, хотя они менее откровенны, чем греческие. (Греческие оскорбления неизменно принимают ту форму, которую он только что употребил: «Я е... твою…», и далее следует священное существо или предмет. Язык краток и груб. Жертвой надругательства очень часто оказывается Всесвятая — то есть Панайя, — или Святое Имя, или Крест, или, более абстрактно, Пасха.)

Водитель облегчённо вздохнул, услышав, что греки не одиноки в богохульстве. Мы ужасны, — сказал он. — Вам бы послушать их на Кефалонии! Он присвистнул — то ли в осуждение, то ли в восхищении. Боже упаси! И всё же, знаете, у меня есть своя теория насчёт наших богохульств. Когда мы богохульствуем, мы оскорбляем не Бога и святых, а только того человека, с которым говорим.

Что он имеет в виду?

Слушайте, — сказал он. — Я сержусь на кого-нибудь — на тех коз, к примеру, — и кричу: «Я е… твою Всесвятую, твоего Христа, твой Крест, твою веру». Я не говорю: «Я насилую Крест» или что там ещё, а «твою». Почему? Потому что я имею в виду, что люди, которых я проклинаю, не знают что к чему, что όσοι και άγιοι (благословенные и святые) таких людей не могут быть настоящими. Не их святые! Понимаете? Никакого кощунства или богохульства вообще, скорее наоборот. Он улыбнулся и торжествующе коснулся указательным пальцем своего виска, чтобы подчеркнуть мысль. Βίκης; (сокращение от Βίκης στο θέμα; — вошёл в тему?)

Βίκα. (Вошёл.)

Вот видите! Учтите, это только моя теория, и вот кое-что, что может её опровергнуть. Вы слышали о людях, которых называют μάγκας (мангас)?

Я вкратце пересказал всё, что знал о мáнгас. Это некое подобие пролетарского масонства в городах, особенно в Афинах и Пиреи. («И в Патрах!» — сказал Андреас, называя свой родной город. — «Мы славимся ими».) Они независимы и капризны, и говорят на сдержанном, чуть насмешливом тоне, на своём тайном жаргоне. Музыка бузуки и геометрические танцы, что её сопровождают, — их страсть. Их поведением управляет свой собственный кодекс, который часто вводит их в неприятности. Богемность и недоверие к властям делают их склонными к беззаконным поступкам — контрабанде, курению гашиша и так далее, но ничего совсем ужасного. В их манерах и позе есть нарочитая меланхолия, в одежде — утончённый плебейский дендизм. Всё правильно?

«Вот именно», — сказал Андреас. Он понизил голос до тягучего хрипа, подражая речи мангаса. Οικονομίζεις μαύρο, ρε αδερφάκι? («Экономно ли ты тратишь чёрное, братишка?», то есть «Есть у тебя гашиш?») Мы оба рассмеялись. «Вам бы увидеть их, когда я был молод. Они носили брюки-клеш, длинные остроносые ботинки на резинке, красные пояса, узкополые чёрные републики — фетровые шляпы — или кепки, сдвинутые на затылок, намасленные чубы надо лбом и густые усы, а их пиджаки висели на плечах с распущенными рукавами. Они ходили вразвалочку, одна рука за спиной поигрывала ниткой янтарных бусин с кисточкой, очень маленьких, не таких, как у меня». Андреас указал на свои собственные комболой, свисавшие с рукоятки подсоса на приборной панели. «Ещё они носили ножи за поясом, „носы“, как они их называли, и не мешкали пускать их в ход. Что до обидчивости! Гордость их пожирала заживо. При малейшем оскорблении — даже если кто-то наступал на конец их пояса или на их плевок на тротуаре — „носы“ вылетали из ножен! Их главным местом тусовки в Афинах была площадь Псири, за Монастираки. Почтенные граждане старались её обходить, даже полицейские ходили туда только парами. В них было что-то! Любо было посмотреть, как двое-трое из них разгуливают по улицам с развевающимися рукавами и чётками, с розами, зажатыми в зубах, если были в настроении.

«Но их лучшие дни кончились до моего рождения. По-настоящему крутых называли куцавáкидес[1]. Они носили сучковатые палки, которые вертели в руках. Плохие политики нанимали их в предвыборное время — ну, знаете, чтобы проголосовать по нескольку раз и не дать другой стороне попасть на избирательные участки, срывать собрания, крушить урны и так далее. Хаос! Тогда назначили нового начальника полиции, очень крутого человека по имени Байрактарис. Угадайте, что он сделал? После одной серьёзной вспышки насилия он вызвал весь полицейский корпус, окружил квартал Псири и согнал каждого куцавáкиса, какого смог найти, и препроводил их в полицейское управление. Сотни их. Он заставил их сдать свои ботинки, и полицейский топориком отрубил длинные носки и вернул их обратно. Другой отрезал висячие рукава. Потом он отпустил их — кажется, даже не разоружил. С тех самых пор любимое ругательство куцавáкидес стало: Γαμώ το Μπαϊρακτάρη σου! — „Я е... твоего Байрактариса!“ И на этот раз они говорили это всерьёз! Они сохранили σου („твоего“) только по привычке. Некоторые старики до сих пор бормочут это, когда проходят мимо полицейского. Конечно, себе под нос».

Он был восхитительным спутником. Его худощавая фигура, длинные руки и большие глаза за очками придавали ему сходство с Олдосом Хаксли. Он спросил, не испугался ли я, когда он убрал руки с руля? Сначала я пугался, но больше нет. Широкие взмахи жестов отбивали такт потоку его речи.

«Не волнуйтесь, — сказал он, — я проезжал эту дорогу тысячу раз. Вы знаете, какие греки: мы не можем говорить без помощи рук. Когда я был канониром в малоазийской кампании 1920 года, мы захватили турецкого бимбаши в холмах за Эскишехиром. Наш капрал-бомбардир был из деревни близ Серреса в Македонии. „Это Галип-бей!“ — закричал он. „Петро!“ — закричал в ответ турок. Они чуть не обнялись! Турок был сыном владельца чифлика — фермы — неподалёку от деревни Петро! (Македония была под властью турок до Первой Балканской войны 1912 года.)

Они знали друг друга ещё мальчишками. Турок был очень щеголеватый: каракулевая феска, хаки-гимнастёрка, краги, сабля, пистолет, бинокль — мы скоро всё это с него сняли — и маленькие налакированные усы». Андреас изобразил в воздухе пальцами кавычки. «Они с Петро просидели всю ночь, куря сигареты и попивая кофе, словно снова оказались в Македонии. Работа бимбаши заключалась в допросе пленных. Иногда их вводили со связанными руками. Он часами их допрашивал. Мёртвая тишина! Они немы! Тогда он понял, в чём дело, и велел страже развязать им руки — и из них потоком хлынули слова! Всё ложь, конечно». Андреас рассмеялся. «В первый раз, когда он это выяснил, греки сбили с ног стражу и бросились наутёк». Пальцы левой руки Андреаса пробежали по долине за ближним окном. «Они исчезли как роса! Вот так! Но это была ужасная война. Случались ужасные вещи. Никто не воевал в белых перчатках, поверьте».

На ветровом стекле под объявлением о запрете богохульства была наклеена вырезанная из журнала полуголая платиновая блондинка на роликовых коньках. Рядом с ней, на голубой ленточке, покачивалась маленькая икона святого апостола Андрея, держащего крест в виде буквы X (косой крест), на котором римляне замучили его в Патрах. Андреас указал на святого и на девушку. «Святое, — сказал он, — и греховное: возможно, они нейтрализуют друг друга… Раньше его глава хранилась в соборе в Патрах, но, когда турки захватили Пелопоннес, византийский князь бежал с ней в Рим и продал её Папе. Кажется, один из Палеологов. Это было что-то вроде охранной грамоты[2]». К ленточке иконы был также подвешен маленький чётки из тех синих бусин, что защищают скот от дурного глаза, венчики из фиолетового пластикового вьюнка кивали со спирали из зелёной проволоки, обвивавшей ветровое стекло, а коническая жестянка, привинченная к приборной панели, держала три бумажные розы: жёлтую, пурпурную и розовую. Целлулоидный какаду, прилепленный резиновой присоской к стеклу, раскачивался взад-вперёд от тряски, а дюжина вырезанных голубых птичек, как попало наклеенных по всему стеклу, завершали убранство, которое дрожало и мерцало, словно джунгли, между нашими глазами и суровыми скалами, в которые мы вреза́лись. Богатый обертонами и жестикуляцией, голос Андреаса переходил от темы к теме с плавностью, превосходившей любые переключения, на какие были способны хриплые передачи его автомобиля.

Мы выехали из Навпакта на рассвете и углубились в глубь задворок Этолии. Дорога шла вдоль восточного склона высокого ущелья, на дне которого, редко видимая из-за крутизны склона, извивалась горная река. Но, оглянувшись назад, я мог уловить проблеск реки Эвинос, когда она, блуждая из гор к Миссолонги, среди нагромождения валунов, впадала в Коринфский залив, берега которого мы только что покинули. По мере того, как мы набирали высоту, залив расширялся до внутреннего моря, сужаясь по мере продвижения на запад к проливу. Там замки Мореи и Румелии, выступавшие с берегов на оконечностях полуостровов, почти соединялись: Рион и Антирион, смутно различимые сквозь раннюю дымку. За проливами залив снова расширялся, образуя преддверие Ионического моря, где сияло жидкое поле битвы при Лепанто. На юге, под владычеством белого гиганта горы Панахаикос, открывались один за другим горные хребты, поднимавшиеся синхронно с нашим собственным подъёмом, пока, не показалось, что весь Пелопоннес не собирался вознестись в небо. Медленно нагромождение наших собственных гор стирало нижний мир и Залив, а ущелье всё удлинялось и сужалось, и между нами и пиками Мореи вставали, отгораживая всё, кроме самых вершин, каменные контрфорсы. Наконец поворот дороги сомкнул каньон позади нас и наглухо заслонил их. Мы оказались запертыми в сердце серых горных цепей и дымных теней, падающих в ущелье.

Мы миновали пару убогих деревень, и автобус опустел — в нём остались только я, Андреас и на сиденье позади нас — хорошенькая горянка, чьё лицо сияло чистотой и счастьем. Её голова была повязана объёмистым чёрным платком, густые каштановые косы падали на спину, и на ней был один из тех жакетов из домотканой козьей шерсти, расширяющихся от талии и обшитых по подолу и по вертикальным карманам тёмно-красной тесьмой, которые называют сегуни. Круглые серебряные бляхи размером с блюдце застёгивали её тканый пояс. Завёрнутый в пелёнки младенец в выдолбленной люльке, похожей на маленькое корытце, лежал у неё на коленях. Когда она садилась, люлька висела у неё за спиной, как у индейского ребёнка. Ей на вид было около пятнадцати. Слушая Андреаса, её глаза становились всё шире, а смех разливался по лицу, которое она прикрыла растопыренными пальцами смуглой руки.

Было чему изумляться. Андреас рассказывал историю своего друга, который работал проводником и спутником одного английского ботаника. Они исследовали горы Этолии и Акарнании и пробились на север к Пинду, перебираясь с одной горной цепи на другую, пока однажды не оказались на краю ущелья, чьи стены отвесно обрывались к бурной реке. (Это чем-то напоминало ущелье Аооса в Загори.) Одно редкое растение росло только на этой скале, и англичанин настоял на том, чтобы привязать верёвку к дереву и спуститься вниз. Его проводник, лёжа на краю обрыва, с тревогой следил за ним. Внезапно поднялась суматоха, раздался крик и громкий шум: «Краа-краа!» Там внизу («Господи Иисусе, Пресвятая Дева!») ботаник раскачивался на конце верёвки и отбивался своим гербарием от золотого орла, который хлопал крыльями вокруг него и клевал его! Орлица сидела на гнезде на карнизе, скрытом нависающей скалой. Хуже того, внезапно, с шумом, похожим на авиамотор, появился орёл-самец! У проводника с собой было ружьё — так на случай, если удастся подстрелить волка, кабана или, может быть, медведя. Но как же при этом не попасть в человека? Тот раскачивался как маятник, крутился, отбивался и, поочерёдно отталкиваясь ногами от краёв пещеры, не давал себе остановиться. Прочитав молитву, Янни выстрелил (дзынь!) и смертельно ранил самку; она, трепеща, опустилась на скалу. Самец взмыл в воздух и завис на мгновение, готовясь обрушиться на незваного гостя. (Андреас, широко раскинув руки по всему салону автобуса, изобразил громадный размах крыльев.) Он прицелился, спустил курок и (дзынь!) убил орла наповал! Взрывом перьев птица камнем рухнула вниз, стремительно вращаясь и теряя оперение, пока не отскочила от горного склона и не угодила в поток, который мгновенно унёс её прочь. «Когда ботаник достиг вершины обрыва — невредимый — он спокойно сказал: "Я сорвал это". — "Что сорвал?" — спросил Янни, вытирая пот со лба. — "Растение". Он показал его — маленький зелёный росток. Затем он сказал: "Ну что, Янни, как насчёт обеда?" — Ψυχραίμος άνθρωπος! Хладнокровный тип!» (Это подкрепляет миф об английской психрэмии — хладнокровии. В Греции ходит много комичных историй на эту тему, не все из них лестные.) «После обеда он снова спустился вниз, чтобы забрать яйца. — Нельзя же бросать сирот, — сказал он. Месяцы спустя, из Шотландии, он прислал Янни фотографию единственного вылупившегося птенца. У него были злобные глаза! Ботаник кормил его…» Тут девушка вскрикнула от испуга, увлечённая рассказом, она проехала свою остановку. Мы помогли ей выйти с небольшим мешком кукурузы, который она, снова перекинув люльку за спину, водрузила себе на голову, затем она засунула пряслице за пояс. Вытянув пучок из серого облачка шерсти в развилке пряслицы, она потянула и скрутила его в нить и закрепила её на веретене, которое вскоре стало вращаться само собой на конце удлиняющейся нити. Она пошла вверх по склону, выгнув спину, как кариатида, чтобы удержать на голове груз. «Слава богу, на ней ботинки, — сказал Андреас. Это сложные горы: сплошные подъёмы и спуски, вершины и долины, камни и тернии. До её деревни пять часов подъёма. Убогое место, бедняги. Пока мы остановились на дороге, чтобы прикурить, мы слышали её пение — она была уже довольно далеко наверху.

Андреас высадил меня у группы лачуг, где дорога кончалась и переходила в тропу для мулов, недалеко от седловины, ведущей в Кравáру. Я сказал ему, что это мой пункт назначения, и он расхохотался…

Я слышал о Кравáре много лет назад. Тогда Георгий Кацимбалис одолжил мне книгу Каркавицы «Ο Ζητιάνος» («Нищий»). Это история странствующего уроженца Кравáры как раз перед Балканскими войнами. В последующие годы множество перекрёстных отсылок сошлись воедино и наконец побудили меня, пока я был в Этолии, сесть в этот потрёпанный голубой автобус. Кофейня-бакалея была конечной остановкой и сборным пунктом для всех мулов, перевозивших грузы дальше, в бездорожный край. Хозяин кофейни вторил смеху Андреаса, когда узнал, куда я направляюсь; они оба ухмылялись, когда я отправился в путь. Я отошёл всего на несколько шагов, когда Андреас крикнул мне вслед: «Смотри, как бы они тебя не болиаризи!» Болиаризи? Я никогда не слышал этого слова. Он повторил фразу, ухмыляясь ещё шире: «Προσοχή να μη σε βολιαρέσουν![3]»

«Что значит βολιαρέσουν?»
«Скоро узнаешь! Καλό ταξίδι![4]». Лоб мой, когда я продолжил путь, наморщился от догадок.

Жители берегов Гебра режут тростник и вяжут его в мётлы. Близость виноградников к сосновым лесам в Аттике и Южной Эвбее выделяет их жителей как лучших производителей рецины. Оливковые рощи Амфиссы и Каламаты прославили их масла. Султанский изюм (султаны) и коринка (кардиналы) происходят с критской Малевизи и из Коринфа. Твёрдость и обрабатываемость местного камня делают Лерос в Додеканесе источником большинства жерновов в Греции. Глина в Корони даёт бесконечный запас огромных масляных кувшинов, а Сифнос снабжает большую часть Греции кувшинами для воды, которые почти не изменились с древних времён. (Да, но почему Сифнос также изобилует поварами? Целеменде, греческая миссис Битон, была родом с Сифноса. И смотрителем? Эта скромная должность является целью многих неамбициозных сифниотов. Остальное население составляют поэты.) Как и встарь, Парос добывает мрамор. Афинские дома полны служанок с Тиноса и меньших Киклад. Католические общины, сохранившиеся с франкских времён, содержат монастырские школы, где девочки обучаются домашним навыкам. Деревня Амбеликия у подножия горы Осса процветала благодаря местному корню, дававшему краситель, в который окрашивали мундиры всей австро-венгерской армии: корабли отплывали из Триеста и Фиуме и выгружали свои белые тюки в Рагузе. Вереницы верблюдов пересекали Далмацию, Албанию и северную Грецию и месяц спустя возвращались с грузом, окрашенным в небесно-голубой цвет. (Открытие анилиновых красителей ввергло деревню в упадок.) Существуют интересные причины, почему Хиос стал столь заметным в международном банковском деле. Есть и веские причины для старой верности кровной мести на Крите, Эпире и Мани. Но почему огромные хлопковые состояния на Ниле нажили крестьяне с горы Пелион и влашские эмигранты из Фессалии? Почему винокуры Константинополя по большей части родом из Цаконии — дорическоязычного горного анклава в восточном Пелопоннесе? Обилие древесины объясняет мастерство загорохорий (деревень Загори) близ албанской границы в плотницком деле и производстве дранки. Затейливая резьба по дереву и пышные алтарные преграды Пинда относятся к более широкому географическому явлению. На определённой высоте по всей Европе — долгие зимы, ранние сумерки, мягкая древесина и острые ножи — всё это окружает горцев стружками и щепками. История объясняет, почему Идра и Спеце населены почти сплошь адмиралами. Но почему именно Идра, а в наши дни — Калимнос, стала родиной большинства ловцов губок на ливийских рифах и во Флориде? Была ли это местная выносливость, сделавшая Румели традиционным источником пополнения для полков эвзонов? Почему лидийские жители Айвали (Кидоньес) были такими знаменитыми контрабандистами? Когда Салоники впервые прославились выпечкой кулури[5] и почему их самыми проворными продавцами стали мальчики из Янины? Янина также славится серебряными изделиями и филигранью, а Парамифия, в горах Сули южнее, гремит медниками. Фессалийский Тирнавос — это Мекка узо. Но каково происхождение скабрёзного обычая размахивать глиняными фаллосами, которыми в Чистый понедельник молодые люди Тирнавоса отмечают конец масленицы? Когда и почему Фарсала впервые стала столицей халвы — этого рассыпчатого лакомства из кунжута и мёда? А Левдея — родиной курабьедес — маленьких присыпанных сахарной пудрой песочных печений? Что побудило Сирос сосредоточиться на нуге и лукуми? Поколение назад все чистильщики обуви в Афинах были родом из Мегалополя в Аркадии (эта скромная и забавная община до сих пор остаётся элитой своего ремесла, но их былому превосходству уже бросают вызов пришельцы со всей Греции). Волосу приписывают скупость, а жителям Миконоса — склонность к преувеличениям и веру в привидения.

Насмешки над корфиотами по поводу их якобы врождённой способности сводничать — шутка, коренящаяся в долгом венецианском владычестве над Семью островами (Гептанесом). (Об итальянцах клеветнически говорят, что они поголовно сводники. Почему эта слава, столь же несправедливо, закрепилась за Каламатой — более загадочно. Нигде нет более степенного населения.) Соседство Патр и педерастии — не более чем комическая аллитерация: и грубое, и классическое слово начинаются на «П». Островитяне Наксоса, когда соседи в шутку называют их ворами, снисходительно улыбаются: эта репутация проистекает из подвига некоего наксиота, который, как считается, украл серебряную уздечку, расшитое золотом седло и парадные пистолеты короля Оттона в тот самый миг, когда тот спешился после торжественного въезда. А теперь о закинфянах…

Эту перекличку можно было бы продолжать страницами, но меня на самом деле занимает Кравáра. Её слава проистекает из распространённости — реальной или предполагаемой — профессионального попрошайничества.

Самое странное, что в Греции почти нет нищих. Продавцы жасмина, фиалок, гребней и фисташек постоянно врываются в беседы за столиками, а продавцы лотерейных билетов переходят от столика к столику со своими копьями, увешанными множеством флажков. Скрипачи бесталанно пиликают несколько минут, а затем обносят посетителей блюдечком — но всё это законные способы заработка. Ещё более законны — бродячие чистильщики обуви со своими обитыми медью ящиками на ремнях через плечо и торговцы морепродуктами с корзинами устриц и моллюсков. (По какой-то причине многие из них рябые, словно в знак солидарности с морщинистыми раковинами своего товара.) Продавцы губок — самые величественные из всех. Окольцованные, словно Сатурн, своим товаром, а иногда и вовсе невидимые под кучевыми облаками дырявых шаров, они парят над городом, выкрикивая: «Сфун-гариа!» Когда в небе появляются хмурые тучи, они застывают вблизи арок, и одна-единственная капля дождя заставляет их улепётывать в поисках укрытия: они знают, что недолгий ливень превращает их легчайший товар в свинец. По ночам один страшный старый каппадокиец переходил из таверны в таверну, продавая игрушки и розыгрыши из целлулоида, картона, скрученных резинок и пороха, а также приспособление собственного изобретения, которое, будучи приведённым в действие ничего не подозревающей жертвой, воспроизводило затяжной звук, напоминающий метеоризм.

Возможно, попрошайничество не всегда было уж столь редким, но оно противоречит греческим обычаям и гордости, которая делает чаевые проблематичными. Двери открываются и столы накрываются для любого незнакомца, прибывшего в деревню. Это, безусловно, сводит на нет профессию профессионального нищего как такового. Те немногие нищие, которых встречаешь, — жалкие любители и безвредные чудаки: старуха, которой не повезло, опустившийся человек, чьи скромные просьбы высказаны без особой убеждённости, иногда весёлый старый пройдоха с дыханием, как у паяльной лампы, с налитыми кровью глазами, подмигивающий и указывающий на пересохшее горло, и шутливым салютом, когда он ныряет, к утру, зажав свою добычу, в ближайшую забегаловку за пятнадцатой порцией узо. Каждый рассвет застаёт его, к отчаянию его близких, храпящим на пороге очередного дома — словом, тот самый типаж, которым мы все могли бы стать. Здесь нечего противопоставить остальному Средиземноморью, нет конкуренции с адскими притонами Неаполя и Палермо. Единственные настоящие профессионалы — цыгане. Их целеустремлённость преодолевает отпор и неудачи с терпеливой настойчивостью шёпота, и дёрганья за рукава, что возвышает их сборы от подаяний до вымогательства. Где и как кравариты (жители горного района Кравара — прим. пер.) применяли своё мастерство?

Тропинка к восточному гребню каньона вела к выемке, на которую указал хозяин кофейни: ворота Кравáры. Когда я добрался до них, безлесные холмы уходили на север, открывая котловину, окружённую известняковыми вершинами Этолии и размытую осыпями сланца и щебня. Треугольник гор замыкал её дальний конец, а за ним, в смутной, едва различимой дымке, волнами уходили хребты Эвритании — суровая, израненная, но прекрасная область, где тени уже съёживались под лучами предполуденного солнца. Несколько маленьких облаков, свободно плывущих в бледном небе, тащили за собой изогнутые тени над выступами и оврагами.

Кравáра занимает, я думаю, около пятидесяти квадратных миль, но эта цифра ничего не значит в подобной местности. Там притаилась дюжина деревень; ни одной не было видно, и не было никаких признаков присутствия человека или зверя — ни листочка, ни травинки. Под острым небом, где поздняя зима переходила в раннюю весну, сфинксоподобный край был полон загадок.

Первая деревня возникла так внезапно, что я оказался в её центре всего через минуту после того, как мельком увидел её крыши. Она спускалась вверх и вниз по краю оврага, начинаясь с беспорядочного четырёхугольника пыли и камней. Под парой акаций у «магази» — бара, кафе и бакалейной лавки, где бьётся сердце каждой греческой общины, — горстка деревенских жителей лениво беседовала за жестяной кружкой вина и её выводком из толстых, приземистых стаканов. Ещё более вытянутый из-за своей чёрной цилиндрической шляпы, сидел удивительно высокий священник, сложив руки на изогнутой ручке массивного зонта. Наступила тишина, нарушаемая лишь рычанием собаки, терзавшей какой-то позорный трофей неподалёку. Приветствия обменивались сдержанно: первым должен говорить чужак, затем «добро пожаловать» вызывало ответ «и вам хорошо здесь находиться». В ответ прозвучало «садитесь», когда стул с плетёным сиденьем был резко освобождён от дремавшей на нём кошки, а священник наполнил новый стакан вином. Я был так заинтригован недавним предостережением кафедзи (хозяин кофейни — прим. пер.), что вопрос преждевременно сорвался с моих губ: «Что значит болиарево?» Тишина сгустилась, присутствующие обменялись многозначительными взглядами. Наконец один старик сказал: «Вы афинянин?» Когда я объяснил, откуда я родом, их лица начали проясняться. Чужестранец из Европы! Они были врождённо настороже по отношению к соотечественникам, словно опасаясь ритуальных насмешек. Подозрительное на греческих устах, слово болиарево стало проявлением невинного любопытства со стороны чужака. Давным-давно, сказал старик — παλαιά! παλαιά!, подтвердил священник, махнув рукой, — жители Кравáры были великими путешественниками… Они странствовали по всей Греции и за её пределами. Они изобрели тайный язык — всё это ерунда, заявил старик, — чтобы иметь возможность говорить, не будучи понятыми другими греками. Эти странники называли себя болиáридес, язык, на котором они говорили, — та болиáрика, а болиарево означало… — старик сделал паузу. — «Это как-то связано, — спросил я, — со старой традицией нищенства — очень давней?»

Все повеселели. «Да, верно!» — закивали они. — «Вы слышали об этом?» Облегчение разлилось по компании. Старик продолжил: «Именно так! Они зарабатывали на жизнь, странствуя и попрошайничая. Можете ли вы их винить? Взгляните на эти горы! Здесь ничего не растёт, даже мышь не прокормишь! Вот они и уходили. Некоторые из старых были не слишком щепетильны; они не стеснялись в средствах. Кто-то притворялся хромым, кто-то — безумным или святым — лишь бы выманить подаяние. Вот что означало болиаризи́ть: обводить простофиль вокруг пальца». Все рассмеялись. «Но это всё давно вымерло».

Я начал спрягать глагол: болиаре́во, болиаре́вис, болиаре́ви. «Мы болиаризим, вы болиаризите, — подхватили остальные, завершая спряжение в настоящем времени, — они болиаризят». Священник отлучился за ещё одним вином. Его ряса представляла собой лоскутное одеяло из заплаток. Серебряные волосы и борода, широкие голубые глаза, тонкая лепка носа и висков — всё это создавало образ почти святого. Его тихое радушие становилось всё заметнее по мере того, как стаканы сменяли друг друга. Оно лишало его походку твёрдости, но нисколько не умаляло его достоинства.

Но откуда взялось слово болиáридес (в единственном числе — болиáрис)? Никто не знал. В греческом языке его нет. Единственное похожее слово, которое я мог вспомнить, — больяр. Боляры, лингвистически родственные боярам России и Румынии, были воинственными дворянами средневековой Болгарской империи. Какое отношение это устаревшее славянское слово имело к этой общине, расположенной так близко к Коринфскому заливу? Ранние славянские вторжения в Грецию оставили много топонимов, но лишь горстку слов, и это не одно из них. А болгароязычные «славофонные» деревни Македонии, как их деликатно называют, находились за сотни миль отсюда. Пока мы говорили, у меня зародилась догадка. Многие кравариты отправлялись в Европу через Албанию, Сербию или Болгарию, в основном через последнюю. Они перенимали кое-какие слова из этих языков; возможно, так слово болиарис попало в Кравáру. Но в каких кругах Болгарии иностранный нищий мог выучить слово, обозначающее средневекового вельможу? Сомнение вернулось.

(В болиáрика есть одно-два обычных славянских слова — например, цэрква означает «церковь» — и, возможно, те, у кого запас славянских слов больше, чем мой, устаревший и быстро иссякающий, опознают ещё несколько. Другое слово — гáина — показалось знакомым: это румынское и куцовлашское слово для «курицы», происходящее от латинского gallina[6].) Но большинство слов были выдуманными. Все знали этот маленький таинственный словарь наизусть. Это напоминает воровской жаргон из старых лондонских трущоб Алсатии, или язык Вийона в Париже, или шелта ирландских кочевников, и жаргон разбойников, где пистолет был «бряцалкой», фонарь — «светилкой», а младенец — «жулик в колыбели».

За столом поднялась суматоха, посыпались странные слова. От смеха и тарабарщины у меня на мгновение мелькнула мысль: не импровизируют ли они эти необычные звуки ради шутки. Кроме одного-двух славянских, влашских (или румынских) слов, кое-где слышался турецкий оттенок, другие вполне могли бы быть цыганскими, но я так не думаю. Читатель, возможно, заметит и проследит больше слов, чем я; большинство из них, полагаю, являются чистым изобретением. Я указывал на предметы по очереди или называл их по-гречески, и в ответ вырывался соревновательный хор болиарических эквивалентов.

В. (указывая на свои глаза) «Как это называется? Τα μάτια;»
О. «Цифлия! О́ця!» — последнее, очевидно, славянское, от очи.

В. «А это?» (указывая на голову) «Το κεφάλι;»
О. «Ко́ка! Каро́ни!»

В. «А это?» (размахивая руками) «τα χέρια;»
О. «Тчогра́ния!» — они легко справлялись со звуком «тч», которого нет в греческом языке.

В. «А это? Η γένια;» — указывая на бороду отца Андреаса.
О. «Мдра́фо!» — Фенхель…

В. «Нога? Το πόδι;»
О. «Ва́цо!»

В. «Μουστάκι, усы?»
О. «Ду́кли!»

В. «Дверь? Πόρτα;»
О. «Тчапра́ка!»

Невиданные слова! Они гулко возвращались в нелестном унисоне, лишь изредка прерываясь короткими спорами о произношении. Нас понесло[7].

В этот момент на столе появилась еда — лио́пи. Это высвободило новый рой слогов: бузуро́но, «я ем»; бу́жур, «хлеб»; хаско (слав.?), «свежий хлеб»; сарлага́йн, «масло»; бурлио́тес и соли́нес (буквально «трубки», почему?) для «оливок»; праси́но, «мука» («зелёное» — опять-таки почему?); ло́пиа, «овощи»; яни́ца, «яйцо»; гно́ши, «соль»; белигри́диа (снова сла.?), «виноград»; ри́по, «рыба»; мазара́к, «мясо»; кукуру́зо, «сладкая кукуруза» (общебалканское, за пределами Греции, для «маиса»); патли́сиа, «вишни»; и бени́р, «сыр». Млеко и во́да для «молока» и «воды» — это чисто славянские слова; но вода также кау́ри… Каталог завершился словами караме́то и даро́; то есть кофе и сигарета…

Гно́ши… сарлага́йн… тчапра́ка… дерво́… тчогра́ниа… хавало́у… тчармали́ди… лио́ка… ха́лпу… Чуждое и негреческое звучание этих диких слогов наполняло меня изумлением. Было такое чувство, будто каждый житель деревни, когда произносилось слово, подтверждаемое остальными, бросал на стол странный предмет в таинственной и неразрешимой игре Кима. Некоторые были смутно знакомы — лингвистические эквиваленты заржавленных перочинных ножей, трамвайных билетов давно исчезнувших маршрутов, кремней от мушкетона, щипцов для свечей, растяжек для перчаток, разбитой курительной трубки, кошачьих усов для детекторного радиоприёмника (так называлась часть ранних кристаллических детекторов радиоприемника — прим. пер.), обесцененной банкноты в миллион марок, пивной этикетки давно обанкротившейся пивоварни, трещотки ночного сторожа. Другие были обычными предметами, применёнными не по назначению: защелки, используемые как открывалки для бутылок, шарики для пинг-понга, изрешечённые дробью, наконечники от гильз, газетная бумага, скрученная в пробки. Затем — иностранные предметы: кукри, окурок тосканской сигары, медаль из Лурда, самоанская духовная трубка, колдовской амулет с Гаити…

Другие походили на обрывки газет на незнакомых языках, самородки причудливых минералов и монеты с почти стёршейся легендой, которые обученный лингвист, геолог или нумизмат, возможно, опознал бы мгновенно, но не я. Но большинство представляли собой головоломки из скрученного металла, загадочно поблёскивающие в этолийский полдень.

Раскапывая это богатство, подкреплённое вином, которое погрузило отца Андреаса в сон, мы все воспарили духом. Винные брызги до сих пор расплываются на странице передо мной и, возможно, сместили не одно ударение. Я прочитал список вслух и исправил его. Затем мои собеседники начали склеивать слова в предложения. Φώτα που σπαρτάει το χουμουράκι μου! — воскликнул один, указывая на свою дочь, трусившую по дороге. Κίττα που φεύγει το κοριτσάκι μου! — я с трудом расшифровал: «Смотри, моя дочка бежит».

Другой, заметив жандарма, прогуливающегося в нашу сторону, с притворной тревогой прошептал: Στιλιανέ! Μας φωτάει ο μπάνικος πάτελλος!

Προσοχή! — перевёл я. — Μας κιτάει ο μεγάλος χωροφύλαξ! (Осторожно, большой полицейский смотрит на нас!) Жандарм, садясь, был озадачен всеобщим смехом.

«Не говорите ему!» — закричали все, наливая ему вина. «Это секрет!» Жандарм, славный парень с Аморгоса, принял эту безобидную шутку с терпимой кикладской улыбкой. У меня было приятное чувство, что я в союзе с разбойниками.

Сессия превратилась в экзамен. Рыская по своим заметкам, я медленно сложил следующее: «Τσέκμεκιάζει ο βερντίλης στο κουτιού» — но, чтобы сократить, лучше переложить всю эту греческую тарабарщину: «Ви́рдил че́кмекает в своём ящике, пока мацука, стилиа́нским манером, дуба́сит хумара́киев кли́тцино. Мала́то дёргает свой фенхель и анири́зует, но все мале́чки, включая готопу́лоса, га́сканят в да́йре и мандари́нят скларлаймди́ев. Бани́ч пате́лло купо́нит болиа́ра в гави́н, где тот дерво́ катает и взывает к своим Марканто́ни. Фламбу́ри тонет, и начинает крани́зить, когда приходит халпу́…» на русский: Отец спит в своём доме, то есть, пока нищий тайком крадёт кольцо его дочери. Священник дёргает свою бороду и гневается, но все дети, включая юных господ, смеются на улице и насмехаются над торговцами. Большой полицейский ведёт негодяя в тюрьму, где тот получает палку и взывает к своим святым. Солнце садится, начинается дождь, и наступает ночь[8].

Невозможно, не показавшись хвастуном, описать успех этой мрачной маленькой истории! Лучше отправиться во внутреннюю Кравáру на этой победной ноте. Я встал, обменялся прощальными словами и потянулся за своей палкой. Мой пожилой наставник схватил её первым и отодвинул в сторону: «Как это называется на болиа́рика?»

«Страви»
«И?»
«Каники»
«Ещё?»
«Дерво»
«И ещё?»
«Григоро»
«Ещё одно?»
«Мацука»
«И последнее?» — Я был в тупике. «Не отдам, пока не вспомнишь», — сказал старик. Наконец я вспомнил.
«Лаусса»!

Он вернул мне палку под аплодисменты и смех. Я отправился в путь, провожаемый возгласами пожеланий удачи и приглашениями вернуться; а также напутствием стилиа́нить в следующей деревне, поскольку она кишит болиа́рисами и шоре́фами (жуликами).

Деревня Платанос превзошла все ожидания. Как же напрасным оказалось предостережение кафедзи! Никакого «болиаризирования» там и в помине не было. Более того, можно сказать, что это я их «оболиаризировал», потому что мне не позволили заплатить ни одной лепта. «Уже оплачено», — говорили они. «Твой черёд, когда мы приедем в Англию», или «Убери эти деньги, Михали. Здесь они не в ходу…»

Один из них проводил меня до выхода из деревни, чтобы показать дорогу. Вокруг укоризненно парили нищие горные вершины… Что-то, сказанное моим спутником, отвлекло нас от разговора о тайных языках. Мы говорили об отце Андреасе.

«Да», — сказал он, — «он даже выше своего брата — а тот был громадного роста. Вы никогда его не видели? Архиепископа Дамаскиноса?»

Я остановился, поражённый. Как можно было соотнести нашего оборванного и весёлого собутыльника с исполинской фигурой знаменитого архиепископа? Перед моим мысленным взором предстал образ этого нависающего титана, облачённого в архиепископские одеяния Афинского престола и первосвятителя всей Эллады. Его грудь сверкала нагрудными украшениями, огромная рука сжимала пастырский посох, а покрывала, которые в торжественных случаях ниспадают с головного убора православного иерарха, колыхались вокруг его исполинского тела, словно чёрная плазма. Он был облечён не только духовной, но и светской властью над страной; будучи регентом Греции до возвращения короля Георга II, именно как глава государства он вёл переговоры с Черчиллем, Иденом и Макмилланом. Однажды дождливым утром в Лондоне, когда регент находился там с государственным визитом, я пошёл посмотреть, как он служит торжественную литургию в греческом кафедральном соборе на Москва-роуд. Под шаровидной золотой митрой высотой в фут и вооружённый посохом, сверкавшим драгоценными камнями и извивавшимися змеями, величавый колосс возглашал литургию голосом, подобным мерному грому: кадило, когда он кадил иконостас и молящихся, рядом с его огромной фигурой казалось игрушкой. По окончании службы он вышел под моросящий дождь под грохот оружейных салютов, и эскорт мотоциклистов и «Роллс-Ройс», сверкавший позолоченными вымпелами с бахромой, увёз его обратно на Гросвенор-сквер…

Лёгкая грубоватость черт этого огромного и противоречивого архиепископа — «хитроумного средневекового прелата» в знаменитой фразе Черчилля — казалась мне несравнимой с утончённым обликом его скромного брата. Овеянные сединой, словно тончайшим серебром, эти благородные и прозрачные черты были, очевидно, неуязвимы для любых дионисийских натисков и защищены от стигматов власти.

Мой спутник оставил меня на краю ущелья. Разверзлась пропасть, и тропинка вниз, петлявшая между валунами, зарослями ежевики и редкими пучками папоротника, должно быть, превращалась в бурный поток, когда таял снег. Теперь её можно было различить среди повсюду разбросанных камней лишь по едва заметной бледности, которую копыта коз и вьючных животных выбили на поверхности скал, да по драгоценным россыпям их помёта. По таким тропам, даже когда в крови бушует полгаллона полуденного вина, лучше всего спускаться быстро: прыгая вскачь с камня на камень и приземляясь на одну ногу, чтобы тут же оттолкнуться другой, в головокружительной череде парабол. Скорость такого спуска и прикованный взгляд, ослеплённый всем, кроме мелькающих ступеней под ногами, ввергают тебя в конце пути — запыхавшегося, с пульсирующими висками, солёным горлом и сверкающим от пота — в мир, полностью преображённый за это стремительное мгновение. Я замедлил шаг в самой глубине, среди выбеленных камней, у рощицы деревьев. Глубоко проникающие солнечные лучи высветили нить воды, змеящуюся из расщелины скалы и расширяющуюся на фут или два среди мелкой гальки и кресс-салата, а затем исчезающую под деревьями. Здесь, укрывшись за олеандром, положив голову на вещевой мешок, натянув берет на глаза и с красно-синей лентой греческого Военного креста на груди боевой куртки, полулёжа, скрестив щиколотки в боевых ботинках, отдыхал младший лейтенант — само воплощение юной воинской безмятежности. Но он не спал: одно веко и бровь, похожая на воронье перо, были приподняты, чтобы рассмотреть незнакомца.

«Я видел, как вы спускались, — сказал он с улыбкой. — Вы выглядите томимые жаждой. Здесь замечательная вода».

Я глотал полным ртом эту чудесную жидкость, пережёвывая её, как это делает лошадь, а затем позволяя ей опуститься к цели, словно ледяной сосульке.

«Я же сказал?» — проговорил он, выглядя довольным, когда я расхваливал эту воду. «С Крита?» — добавил он, указывая на мой старый рюкзак: на те выцветшие жёлто-алые полосы, сотканные много лет назад в Анойе на склоне горы Ида, выдавали его происхождение. Я объяснил, кто я, и мы обменялись именами и чопорными рукопожатиями. Я взял одну из предложенных им сигарет и улёгся под соседним олеандром, положив ноги на камень, чтобы кровь распределилась более равномерно, и смотрел, как дым поднимается к ланцетовидной зелёной решётке листьев, которая через месяц или два покроется розовыми цветами. Я заснул, не докурив и половины восхитительной сигареты «Папастратос № 1», но сон был лёгким — я ещё ощущал себя, слышал шелест листьев, видел игру теней и журчание воды.

Родники и колодцы, скупо разбросанные по горам, оставляют память о своих благословениях на долгие годы. Случайные водопады, низвергающиеся со скал и открывающие частные радуги над влажными джунглями листвы, кажутся почти безнравственными в своей расточительной щедрости. Иногда они падают вниз, к забытой мельнице, где свежесть воздуха смешивается с запахом водорослей, поганок и подгнившей древесины безмолвных колёс. Пустые пещеры циклопов зияют среди скал под тенью каменных дубов, входы в них завалены камнями и колючками, образуя загон для коз. Вода сочится из известняка через воронку из скрученных листьев, а полое бревно, собирающее её, изнутри покрыто тёмно-зелёными водорослями. Скалы покрыты многовековым слоем помёта, изрытого следами раздвоенных копыт. Там же лежит закрученный козий рог, содранный с черепа, насаженного на ветку для защиты от Сглаза — блуждающей напасти, способной зачаровать овец, лишить их молока и ягнят, а баранов — силы. Некоторые из этих источников бьют во тьме самих пещер, в конце долгого подъёма в самое сердце горной цепи. Другие капают в высоких расселинах, посвящённых Успению, святому Антонию Пустыннику или пророку Илии, чтобы утолить жажду давно исчезнувшей линии отшельников.

Огромные платаны часто отмечают их выход. Без них ни деревья, ни окружающие дома не могли бы возникнуть, и крестьяне, сидящие в тени, и пьющие мулы никогда бы не собрались здесь. Как же чудесным, на пути от палящих водосборов, кажется зелёная пена, питаемая родниками, рождающимися в скалах! Вода направляется по каналам, побеги фасоли взбираются на хрупкие тростниковые обелиски, мушмула, лимоны и апельсиновые деревья образуют прохладные навесы. Тыквы рассыпаются по бороздчатой земле, стебли горлянки взбираются по стволам и ветвям, свешивая пятнистые зелёные шары в полумрак, словно зобы, набухшие от влаги. Колодцы, пронзающие полы одиноких домов, наполняют цистерны акустикой, которая улавливает лязг и плеск ведра и разносит весть о верхнем мире гулким эхом под сводами тьмы. Иногда жажда превращает посредственную воду в хорошую: глоток мутной жидкости в пустынях Глубинного Мани, например, или солоноватые глотки на задыхающемся критском побережье. Вокруг устьев старых колодцев рассыпаются в прах замки и монастыри. Выемки от верёвок бороздят каменную кладку, а корни смоковниц выворачивают стенки колодцев. Среди ящериц, пустельг и геркулесовых гор вокруг, глядя вниз, трудно сфокусироваться на мраке этих цилиндров. Маленький, как монета, в конце спускающегося на милю паутинного покрывала и видимый как бы в перевёрнутый телескоп, диск отражённого неба смотрит в ответ, неся на себе отражение собственной склонившейся фигуры. Через мгновение брошенный камешек разбивает этот медальон звуком выдернутой на Антиподах пробки, и эхо всплесков поднимается так же слабо, как голоса гамадриад (в древнегреческой мифологии разновидность нимф деревьев — прим. пер.), зовущих Гиласа (юноша, который был любимцем Геракла и его спутником в походе аргонавтов — прим. пер.). В эти тёмные и отвесные колодцы, согласно множеству сказок, бросают кубки, кольца и мечи, обретение которых после долгих лет бедствий устанавливает царское происхождение, подтверждает право на королевство или примиряет давно разлучённых или заколдованных влюблённых.

Таким ледяным холодом веет от одного синего драконова ока воды на полпути к Олимпу, что чужестранец, решивший переплыть его, вылезает обратно в августовский зной промёрзшим до костей. Проточные родники — вернейшие талисманы против полуденного зноя. Говорят, нереиды делают некоторые из них опасными для пастухов, и многие окутаны легендами. Есть родник между Идой и Белыми Горами, обладающий свойством, подобно многим источникам в мифах, даровать бессмертие. Во время войны мы останавливались здесь и, прислонив винтовки к стволу земляничного дерева, ложились ничком, опускали головы в тюрбанах и пили долго и глубоко. Минуты покоя и благословения! Но лучше всех их сегодня казалась мне эта лишённая легенд этолийская струйка. Я слышал, как каждая капля падает, словно нота челесты (клавишный металлофон — прим. пер.), с той стороны хрупкой стены сна.

Я смотрел, как младший лейтенант быстро и ловко чистил яблоко, так что кожура сходила непрерывной спиралью. Он разрезал его и предложил аккуратный ломтик на кончике серебряного перочинного ножа.

«Это из Наусы, — сказал он, — в Македонии. Лучшие в Греции». Он был расквартирован в Перисте, в деревне, куда направлялся и я. «Вы должны остановиться у меня, — сказал он, обрадовавшись перспективе компании. — Я там совсем один, только что вернулся из отпуска в Афинах. У меня тут чудесный бараний окорок». Он похлопал по своему вещевому мешку. «Подарок от друга из Навпакта. Женщина, у которой я квартирую, запечёт его, завернув в промасленную бумагу, чтобы весь сок остался внутри! Она мастерица; она втыкает целые зубчики чеснока прямо между мясом и костью! Вот увидите…»

Марко — младший лейтенант, стройный, красивый афинянин с блестящими чёрными волосами, источал искры жизнерадостности и энергии даже в покое. Он был гурманом и гедонистом и, как я вскоре убедился, проворным, как рысь, на долгом и крутом подъёме. Слишком молодой для войны и оккупации, он вырос как раз к тому времени, чтобы получить гражданскую войну в качестве подарка на совершеннолетие. Большую её часть он провёл именно в том регионе, где теперь нёс службу. Эта долина была ареной ожесточённого и беспощадного конфликта. Марко остановился, чтобы описать продвижение своей роты вверх по склону, по которому мы поднимались, преследуя отряд партизан-коммунистов. Его быстрая речь, казалось, снова наполнила пустое ущелье огнём пулемётов и автоматов, взрывами гранат и миномётных снарядов. Она населила склоны бегущими и пригибающимися фигурами и расколола воздух осколками. На повороте тропы, где группа валунов нагромоздилась в беспорядке — мне показалось, он ждал этого места — он снова остановился.

«Это было после полудня, примерно как сейчас. Я пробирался вверх по склону вон там, — сказал он, — перебегая от одного валуна к другому, чтобы уйти от очередей, летевших из-за той скалы у папоротника. Это превратилось в дуэль: мы оба были полны решимости уничтожить друг друга. Мне удалось подползти на расстояние около пяти ярдов, всё время под обстрелом. Пока враг менял магазин, я бросил ручную гранату за его скалу, пригнулся, вставил новый магазин и стал ждать, когда он выскочит. Оттуда выпрыгнула фигура в хаки с автоматом, строча на ходу и выкрикивая тонким, странным голосом: "Ага! Глюкбергский холуй!"[9]. Я упал как раз вовремя и дал длинную очередь лёжа. Партизан выпустил оружие, пошатнулся, сделал несколько шагов вниз по склону и замер — вон там. И знаете, — голос Марко после паузы понизился, — это была женщина! Я подумал, что в голосе было что-то странное. И очень хорошенькая, с коротко остриженными волосами. Она приняла всю очередь на себя. Φοβερό ήταν! Φρίκη!! Это было ужасно, страшно».

После ещё одной паузы он продолжил: «Их обучали вместе с другими нерегулярными частями коммунистов в огромных лагерях по ту сторону югославской границы. Это было до разрыва Тито со Сталиным. Некоторые из них сражались как звери. Бедная Греция…»

Его забавляло моё любопытство к Кравáре. «Они странный они народ, — сказал он, — себе на уме, и очень хитрые. Старики могли бы многое порассказать». Он назвал мне несколько имён.

Наконец мы добрались до вершины, и перед нами открылся новый пейзаж, уходящий вниз, в долину, окаймлённую горами, которую я уже видел издалека со склонов над Платаносом: пустынная, запертая горами, величественная область. Многое из её суровой красоты было смягчено золотым послеполуденным светом. Марко нужно было зайти в один дом на окраине деревни. Взбегая по ступеням, он крикнул, чтобы я не опаздывал к баранине. Любой покажет, где он живёт.

Платанос и Периста были несравнимы. Здесь не было и следа убогого, пыльного вида. Шпалеры с противоположных карнизов тянулись друг к другу, смыкаясь над покатой мостовой. Тени было в избытке. По крутому переулку скатился мяч, и стайка прелестных детей с визгом бросилась за ним в проулок, пока вид незнакомца не заморозил их в изумлённом оцепенении, а мяч тем временем продолжал свой осиротевший путь вниз. Маленькая девочка пасла козу наверху — на чём? Казалось, та щипала сланцевую крошку — и пела себе под нос отчаянную песню о засадах и кровопролитии.

Священник здесь был также сапожником. Он сидел, скрестив ноги, среди колодок на пороге своего дома, с деревянными гвоздями во рту. Его молоток замер в воздухе, когда он пробормотал сквозь гвозди: «Какие новости? — Τι νέα — откуда вы? Англия? Πω! πω! πω! — μακριά! Далеко».

Он улыбнулся про себя и продолжил работу, выбирая гвозди и аккуратно забивая их в подошву. Нелепость такой дали забавляла его: Англия, надо же… Очаровательный горбун взял меня под своё покровительство, и мы направились к магази. Он признал, что деревня красивая. Да, красивая, но убогая: им приходится привозить землю сюда на ослах из Коцалоса, который течёт по ущелью между Перистой и Дорвицей, следующей деревней к северу. Безнадёжный край. Никому не нужны эти бесплодные холмы, поэтому люди, очень-очень давно — παλαιά! παλαιά! — укрылись здесь от турок. Эрозия и пожары лишили её растительности и обрекли жителей на нищету, эмиграцию, жизнь с хлеба на воду, бродяжничество и даже нищенство… Ходили слухи, что когда-то это место процветало: посмотрите на эти тутовые деревья! Говорили, что их могли посадить очень-очень давно евреи, которые разбогатели на шелководстве, а затем исчезли, или, по крайней мере, большая их часть. Возможно, осталось несколько их потомков: взять хотя бы фамилии Ророс, Каганис и Соломос?[10] В остальном здесь нечем кормить стада, нет ни клочка земли для зерна, даже вереска для пчёл. Вода есть, слава богу, немного, достаточно для картошки и нута, не больше. Кроны платанов указывали на то, где тропа сворачивает в долину, а бледная зелень молодых тополей перехватывала косые лучи. Кое-где цвели кизиловые деревья, попадались дикие груши и райские яблочки. Один из платанов и виноградная лоза отбрасывали тень на площадку перед магази. Внутри было просторно и прохладно, скудно заставлено тюками тканей, шерсти, конскими гвоздями, пилами, консервами, бухтами верёвок (которые, что всегда казалось странным для западного глаза, продавались на вес), корзинами, открытыми кадками с солёными сардинами и анчоусами, или «разливное» узо в больших кувшинах (в отличие от «запечатанного» — фасованного), куски солёной трески и связки, нанизанные на бечёвку и выкрашенные в чёрное, чтобы не ржавели, — за исключением краёв, всё ещё блестящих от кузнечного горна, — висели топорища без головок — σκεπάνια, те самые библейские, универсальные инструменты, похожие на тесло, с изогнутым лезвием для рубки с одной стороны и плоской поверхностью с другой. Греки используют их как лопату, мотыгу, топор, молоток, грубый рубанок, садовый нож или, в руках каменщика, как мастерок для резки и подгонки кирпичей. Там же были недоуздки для мула, куски тесьмы для верёвок и пара деревянных сёдел.

Мальчик с тёмными, раскосыми глазами, что-то писавший в тетради, крикнул матери, что пришёл чужак — «Μαμά! Ένα ξένο! (какой-то чужак — прим. пер.)» — и продолжил своё занятие. Она принесла мне кофе. Я просмотрел свои полуденные записи. Через некоторое время мальчик спросил: «Что вы читаете?»

«Никогда не угадаешь».

«Ну, давайте».

«Ладно». Я прочитал вслух болиарическое предложение о том, чтобы «остерегаться большого полицейского». Он рассмеялся.

«Σοβαρά;» — спросил он. — «Серьёзно?» — и подошёл взглянуть; затем, прочитав несколько слов, он сказал двоим только что вошедшим мужчинам, что я иностранец и читаю на болиарика.

Эти слова подействовали как «Сезам, откройся» на двух новоприбывших и на остальных, включая моего горбатого наставника, который вскоре присоединился к ним. Почему я вообще думал, что будет трудно узнать что-то о старых временах в Кравáре? Конечно, здесь были нищие, сотни их, лучшие в Греции — не столько здесь, в Перисте, сказал один из них с притворной скромностью. Дорвица — вот это место, следующая деревня вниз по долине, и Платанос, которую я только что покинул. Неопределённые, чашеобразные жесты обозначали множество, а долгие свисты со всех сторон можно было истолковать как восхищение или скрытый упрёк. Это было именно то, что я слышал в Платаносе, за исключением того, что там в качестве примера приводили Перисту и Дорвицу, а в Дорвице, когда я туда попал, — Платанос и Перисту… А как насчёт Вóнорты, Сими, Палеопирги, Арахóвы — ещё одной Арахóвы из множества в Греции — Певкоса, Диасилаки? Пока они говорили, они указывали на бесплодные хребты вокруг, где, невидимые с того места, где мы сидели, были разбросаны эти деревушки. А Кастаниá, Хумури, Пердикóвис, Нохóри, Айя-Триáда, Элефтериáни, Косица, Терпица, Артотива, Тернос, Лоботина, Странома, Клепа, Покиста? Это были гнёзда, из которых кравариты отправлялись в свои странствия «в старые времена». В их голосах слышалась та же нежная ностальгия, с какой в Англии говорят о фонарщиках, продавцах кексов, конных омнибусах и немецких оркестрах, и оттенок горечи, сопровождающей воспоминания о былых героях. Они были του διαβόλου και κάλτσα — «чертовым носком». Все эпитеты, означающие сообразительность, расточались ими — обладание четырьмя глазами, способность летать и спать с открытыми веками, ловкость, чтобы подковать муху и вшу. И дар красноречия! (Периста, как я узнал позже, была самой знаменитой из всех по части красноречия и, так сказать, умения заговаривать зубы ослу и заменять их деревянными, причём ни животное, ни его хозяин не замечали подмены.)

Деревни специализировались на разных уловках. Бродяги из Терноса были искусны в траволечении — не то, чтобы действительно искусны, поспешно объясняли они, — а в притворстве: шарлатаны, по сути. «Я бы не хотел пробовать их снадобья», — сказал один из компании. «И я бы тоже, — добавил другой, — но я скорее проглочу их дрянь, чем обращусь к глазным специалистам из Дермати! Если ты слеп, у тебя глаза выпадут, а если видишь — они тебя ослепят». Тернос, Камбия и Карва, казалось, жили исключительно плутовством: когда кто-то из этих мест приходил в деревню, бесполезно было запирать двери и окна: ночью они спустятся по трубам; а наутро — где твои штаны? Были торговцы безделушками и поддельным золотом, которые стаскивали кольца с пальцев людей, чтобы рассмотреть их, и заменяли их латунной подделкой. Другие, на заре фотографии, удивляли пустыми ящиками на треногах. После пассов с большими чёрными тряпками и звучных щелчков они оставляли клиентам квадратики чёрного целлулоида, которые нужно было держать в тёмном шкафу неделю, прежде чем проявится изображение, а они к тому времени…

Другие торговали священными книгами, «благословенными Вселенским Патриархом», святыми мощами, частицами Животворящего Креста из Иерусалима, ладаном с Арарата… Но всё это, насколько я мог понять, было лишь усложнением основного местного ремесла. Истинное призвание краваритов было прямым нищенством, нищенством, обставленным множеством уловок: притворная слепота, безумие и эпилептические припадки, и, прежде всего, видимость хромоты, отсутствия конечностей и уродства. Некоторые притворялись горбунами. («Не настоящими, как я!» — сказал мой первый наставник.) Другие выворачивали руки, словно выкручивая их наизнанку, с клубком молящих пальцев на конце. Некоторые даже притворялись, что потеряли обе ноги или, по крайней мере, не могут ими пользоваться. Они бодро шли, насвистывая, по дороге, пока не появлялась деревня, затем из мешков доставали маленькие тележки, на которые садились и, отталкиваясь руками, двигались по главной улице, чтобы занять позиции в самых выгодных местах. Закатив глаза так, что видны были только белки, и скорчившись в такие позы, что их невозможно было узнать в тех бродягах, какими они были несколько мгновений назад, они ждали с медными мисками первого звонкого звука монеты. Их тележки были миниатюрными деревянными конями для завоевания Трои… после Трои.

Эти маскировки, говорили старики, достигали такого совершенства, что не изучались за один день. Несколько деревень были штаб-квартирами специалистов, которые обучали подающих надежды мальчиков всем искусствам, необходимым для их карьеры. Это были горные академии нищенства, где классы, mutatis mutandis (с соответствующими изменениями), должно быть, напоминали школу Фейгина (образ из романа Чарльза Диккенса «Приключения Оливера Твиста» — прим. пер.) для юных джентльменов. Когда им было нечему больше учиться, они отправлялись в странствия, оплачивая обучение задним числом из доходов от своих первых путешествий.

Я знал об этих реальных или вымышленных классах. Это один из обрывков слухов, которые слышал каждый, кто хоть что-то знает о Кравáре, и я ждал возможности спросить, есть ли в этом хоть доля правды. Существует ещё один связанный с этим слух, широко распространённый и упомянутый в романе Каркавицы (роман Александра Каркавицы «Ο Ζητιάνος», «Нищий», о профессиональном нищем — 1896 — прим. пер.), о котором я очень хотел, но не решался спросить. Наконец я решился: есть ли какие-то основания для сообщений о том, что в старые, плохие времена родители — или другие — иногда уродовали конечности детей, когда те были совсем маленькими, чтобы помочь им в их предопределённой карьере? Наступила пауза. Все они слышали об этом, сказали они, но, насколько им известно, у этого слуха нет оснований. Возможно, сказал один старик, какие-то злые родители очень-очень давно могли совершить такой поступок — в конце концов, плохие люди есть везде! — но если такое когда-либо и случалось, то это был единичный случай. Ничего подобного не слышали ни в его время, а он был очень старым человеком, ни во времена его родителей или дедов, что уводило в эпоху Туркократии, задолго до Войны за независимость. Все согласились, и их тон и открытость по поводу всех остальных подробностей старой жизни краваритов были убедительны.

Старик спросил, где я слышал такие истории. Я сказал: в Большой греческой энциклопедии. «В какой статье?» — спросил мальчик, который слушал разговор и время от времени вставлял слово. Я сказал: «В статье о Кравáре». Он подошёл к шкафу за прилавком и, к моему изумлению, там, на боку, стопка на стопке, лежали огромные тома «Μεγάλη Ελληνική Εγκυκλοπαίδεια» (Большой греческой энциклопедии — прим. пер.)[11] в формате quarto[12]. Он достал нужный том — «Космология — Лептокарион» — и с трудом дотащил его до стола. «Вот вам», — сказал он, — «Кравáра» — и прочитал абзац вслух, легко справляясь с довольно витиеватым языком кафаревусы — он учился в гимназии в Навпакте. «Некоторые жители, — читал он, — по старому обычаю, выкручивали себе руки и ноги в юном возрасте или притворялись слепыми с намерением обманывать, странствуя по городам Греции и, часто, зарубежным странам… Краварит: пренебрежительное название для лживого человека, притворщика, шарлатана, бродяги, обманщика или нищего».

Он захлопнул книгу со словом: « Κερατάδες!» — Рогоносцы! Не следовало им этого писать! Тем более что это неправда!» Я пожалел, что затеял этот разговор. «Эх!» — сказал кто-то, — «Парень, который это написал, наверное, был желчен. Может, его кто-то из Кравáры оболиаризил и он хотел отомстить!» Неловкий момент растворился в смехе.

Они удивились и не поверили, когда я сказал, что хотя бродяг и нищих в Греции, возможно, и поубавилось, в Европе их всё ещё полно. Им было трудно поверить, что они обычное явление в таком буржуазном и упорядоченном месте, как Англия, и даже в центре Лондона. Именно эмиграция в Америку изменила Кравáру, сказали они. Жители отплывали тысячами. Деревни оставались почти такими же бедными, но искусственная экономика поддерживала их: все кравариты в Соединённых Штатах посылали деньги домой. Деньги на первую поездку часто собирали старыми способами. Кратковременное нищенство иногда приводило к значительным состояниям. Взять хотя бы… старого бывшего болиара из Вóнорты, который теперь владел тремя кварталами в Ларисе! Кравариты в Румынии богатели как агенты и сборщики арендной платы для помещиков. В этом деле они заслужили репутацию безжалостных. … Многие церкви, возвышающиеся, как соборы, над скромными деревнями, были построены на подаяния, полученные дважды.

«В этом-то и была удивительная вещь, — сказал старик. — В дороге они могли выкинуть тысячу и один трюк. Один Бог знает, какие!» Он рассмеялся. «Никогда не спрашивай! Но дома эти старые проходимцы, наши предки, были столпами добродетели: послушными сыновьями, верными мужьями, строгими отцами, благочестивыми и богобоязненными людьми, ярыми патриотами и образцовыми гражданами».

Кравáра изобилует талантами. Румели всегда поставляла одних из лучших солдат Греции, и Кравáра не отставала. «У нас вышло бесчисленное множество генералов, — продолжал старик настойчиво, и прямо сейчас их четверо в Генеральном штабе. Архиепископы тоже, как вы знаете. Профессора, учителя, адвокаты — вот где пригождается дар красноречия! — судьи, администраторы, губернаторы…»

Я вдруг вспомнил, что мой друг, номарх — региональный префект с огромными полномочиями — был родом именно отсюда. Когда я впервые узнал его, его маленькое королевство включало часть Эгейского архипелага. Он был маленьким, смуглым, энергичным, блестящим администратором и быстрым, убедительным оратором. Из него потоком лилась убедительная речь, все препятствия исчезали при его приближении. Блеск в глазах, сидящих за столом, вдруг стал мне, по ассоциации, знаком.

Были ли ещё практикующие болиары? В ответ раздался смех. «Не официально. Только несколько бродячих торговцев и фотографов; если краварит-торговец попытается вам что-то продать — не покупайте! это наверняка хлам! И остерегайтесь их часов: они тикают день, а потом останавливаются навсегда. Фотографы — нормальные. Им теперь приходится такими быть…[13]»

Тени сгущались в ущелье под окном. Гора Ардини возвышалась в его конце. Та же ли она — ведь у многих деревень, рек и гор по два и более названия — как у горы Оксия? Высокие треугольники поднимались вверх, и вечернее солнце освещало их западные грани, остальное было захвачено ледяной синевой, которая, темнея, переходила в серый цвет. За этим мрачным хаосом лежал путь, по которому в старину отправлялись странники: два дня пешего перехода через бездорожную эвританскую глушь до Карпениси. У горы Тифтрестос они поворачивали на восток к Ламии, где выходили на старую дорогу на север, к Балканам и Центральной Европе.

Звон колокольчиков из гор возвестил о возвращении небольшого стада, а мерцание костра, днём незаметное, указывало на загон. Мы словно затерялись в невероятной глуши. Угасание дневного света пробежало тревогой по ущельям и коснулось нас чем-то вроде детского страха темноты. Разговор затих под этим наваждением, оживившись, когда зажгли керосиновую лампу. Пора было отправляться к лейтенанту.

«Приходите позже, — сказали они. — Мы раздобудем для вас дядюшку Илью».

«Кто это?»

«Он много знает. Πολλά ξέρει!»

Мой горбатый друг провёл меня по переулкам. Наши подковы высекали искры из булыжников. Ещё один фламбури был окончен: халпу уже здесь.

«Уже почти готово!» — ликовал Марко. Он вскочил на ноги и подошёл к середине залитой огнём комнаты, потирая руки и чуть ли не танцуя от заразительной радости. «Только послушайте, какой чудесный запах![14]»

Ароматная петля схватила меня ещё за несколько ярдов до переулка. Весь дом дрожал от великолепных испарений.

Он схватил бутылку узо и хлопнул по её боку, воскликнув: «Sans Rival из Тирнавоса!» (Sans Rival — марка именитого греческого узо — прим. пер.) — и разлил две рюмки. Затем он начал резать колбасу, сыр, зелёный лук и авготарачо — восхитительную икру кефали из Миссолонги, плотно спрессованную и заключённую в продолговатый панцирь из жёлтого воска. Он положил в блюдце горсть огромных маслин и белых, и кроваво-красных редисок, обильно посыпав их солью: великолепная мезе, по сути, хорошая компания для узо.

«И у нас есть рецина, которая вам понравится, — продолжал он, наливая вторую рюмку узо. — Целый оплетённый ивняком кувшин из Спаты в Аттике». Он указал на большой кувшин в углу. «Я поставил пару бутылок в колодец охлаждаться». Он вышел, чтобы принести одну.

Я завидовал его жилью. Стены были выбелены и безупречно чисты, вдоль двух стен стояли низкие диваны, на полу лежал красно-чёрный ковёр: через него Марко перебросил шкуру большого волка, застреленного в горах Граммос, где он получил свою награду: я знал, потому что сам спрашивал. «Но не за это», — улыбнулся он. Шум боёв в горах загнал волков в предгорья и даже в деревни; медведей тоже. Камин с арочным сводом образовывал широкую нишу в выступающем полуцилиндре из белой штукатурки, а усечённый конус трубы сужался к низкому деревянному потолку, вплетая лёгкий аромат в другие плывущие запахи. Старуха в чёрном сидела на корточках у очага. Не бросая своего занятия, она прошамкала приветствие. Кирия Диаманти казалась такой лёгкой, что её можно было бы поднять одной рукой. Марко иногда называл её фия (тётя) или «анти» (дядя).

Попивая узо, мы устроились по обе стороны софры: низкого круглого деревянного стола, всё ещё распространённого в некоторых частях Румели, Эпира и Македонии; за ним едят, скрестив ноги на полу или слегка приподнявшись, как мы сейчас, на маленьких табуретах с плетёными сиденьями. Синяя с белым клетчатая скатерть была уставлена атрибутами нашего предстоящего пиршества. По предупреждающему возгласу от очага остатки мезе и узо были отодвинуты в сторону, и большой металлический поднос, шипя, был поднят с огня и поставлен в центр стола. Марко попросил нашу повариху присоединиться к нам.

Нет-нет, она уже ужинала, и вообще, никакого мяса для неё! Она схватила верхнюю десну пальцами и показала полное отсутствие зубов, как лошадиный барышник, отказывающийся от сделки, и разразилась трескучим, заразительным смехом. Να φάτε, να φάτε, παιδιά! — пропищала она: «Ешьте, ешьте, мальчики!»

Марко взял за уголок промасленную бумагу и осторожно развернул окорок. Перед нами предстал золотисто-коричневый бараний окорок, шипящий и пузырящийся соком, в окружении выводка шипящего картофеля. Пряный аромат обрушился на нас — не только чесночный, но и тимьяновый, и розмариновый. Его нож сверкнул в свете огня, когда он вонзил его вдоль кости: обещанные зубчики чеснока были на месте! Мы положили в обе тарелки по горсти кресс-салата, сорванного у родника.

«Что я вам говорил!» — сказал он, загораясь глазами. «Это трёхмесячный ягнёнок, рождённый примерно на Рождество».

Наше нетерпение переросло в неистовство. Он трижды перекрестился, мы чокнулись бокалами.

« Ἢ τὰν ἢ ἐπὶ τᾶς!» — сказал он, как спартанцы перед Фермопилами. «Со щитом или на щите!» — и мы набросились на еду. Страсть уничтожения овладела нами. Ни слова не было произнесено, пока мы с жадностью вгрызались в окорок. Держа его вертикально на подносе, Марко отрезал кусок за куском и по очереди наполнял наши тарелки. Мы останавливались лишь на мгновение, чтобы схватить бокалы, коснуться их краями и, пробормотав тост, выпить в унисон этот восхитительный напиток. Лишь эти короткие жидкие цезуры (ритмическая пауза внутри стихотворной строки — прим. пер.) — короткие, но достаточно частые, чтобы вскоре потребовать вторую бутылку, — нарушали головокружительный темп трапезы.

Вместо того чтобы ослабевать, ритм ускорялся с каждым куском. Мы соревновались друг с другом, или ели на время, или на спор. На нас снизошёл аппетит и размах людоедов. Единственными звуками были изредка доносившиеся ободряющие возгласы хрупкой старухи с лежанки. Её руки были обхвачены вокруг коленей. Ястребиные глаза светились удовольствием от разрушения её творения, а черты лица сияли беззубой улыбкой, свойственной и младенчеству, и старости. Время от времени она подкрепляла своё бормотание похлопыванием узловатых пальцев по нашим коленям или плечам. Когда её рука проходила перед огнём, она становилась прозрачной, как лист.

Мой лоб был влажен от пота, и я заметил ответный блеск на челе Марко. Я вдруг вспомнил о Тесее и — кажется, о злодее Керкионе? — в «Героях», пожирающих целых быков лицом к лицу и мрачно глядящих друг на друга в тишине перед их роковой схваткой. Но в глазах моего хозяина не было враждебности: только очарованное сообщничество и доброжелательность. Наша работа была слишком дикой для слов. С сернистым, неслышным громовым ударом смертный грех Чревоугодия восстал, пылая, из-под пола.

Наконец мы остановились, наши ножи и вилки бездействовали, челюсти отдыхали, а влажные волосы прилипли к вспотевшим лбам. Смех нарушил благоговейную тишину этого внезапного перемирия — весь окорок исчез. Обнажённая и отполированная, только кость поблёскивала в свете очага посередине блюда.

Вскоре Марко опускал ломтики своих македонских яблок в рецину. Когда они пропитывались вином, он подавал их на вилке. Кирия Диаманти зарыла кофейник в угли.

Мы говорили о войне, об афинских тавернах, о девушках, книгах и поэзии. Я заметил на полке пару романов Казандзакиса, а также «Трёх мушкетёров» в переводе и несколько стихотворений Валаоритиса и Паламаса, в особенности «Декалог цыгана», ни Кавафиса, ни Сефериса, о которых он слышал и хотел прочитать, и мы говорили о краваритах. Я сказал ему, что мой вечер ещё не закончен. Ему нужно было вставать в четыре, так что, пока я заполнял заметки о событиях дня, он лёг спать на диван по одну сторону очага. Перед уходом Кирия Диаманти постелила простыни, одеяло и подушку по другую сторону для меня. Я едва написал строку, как Марко уже крепко спал.

«Дядюшка Илья — тот самый человек, — сказали мне в освещённой лампой таверне. — Он расскажет вам всё о старых краваритах во времена…» — этот расплывчатый термин, «στην εποχή», всегда обозначает неопределённое «давным-давно», смутный период ушедших дней. — «Ему девяносто».

Его длинное, чисто выбритое лицо было сетью морщин, но тёмные глаза живо поблёскивали. Когда он снял свою матерчатую кепку из искусственного леопарда — головной убор, который давно пользуется периодической популярностью среди пролетариата в Греции, — на его изборождённый лоб густо и прямо упала снежная прядь. Красивые, с юмором и чуть актёрски подвижные черты придавали его лицу выразительность. Он выглядел намного моложе девяноста, и я сказал ему об этом. Комплимент вызвал к жизни две новые веерообразные морщинки, а его улыбка обнажила длинные ряды зубов, из которых ни одного не отсутствовало.

«И зубы у него все свои», — сказал горбун.

«Зубы-то в порядке, — заметил дядюшка Илья, сверкнув ими ещё раз, — но они без работы».

Все рассмеялись. Он был родом из другой деревни, и местные обращались с ним со смесью шутливой фамильярности и уважения. Положив свою толстую палку поперёк освещённого лампой стола, он медленно растёр табачные листья на ладони и набил ими самодельную трубку. «Контрабанда из Агриниона», — пробормотал кто-то. «Не говорите пателлосу…» (вспоминайте болиарский 😊 — прим. пер.)

Пока мы разговаривали, он достал из кармана маленький стальной брусок и, держа его между пальцами вместе с кружком сухого трута, принялся высекать искры кремнём. Лёгкий запах палёной ткани подсказал нам, что искры зажгли трут. Раздувая его до тех пор, пока жар не распространился, он положил тлеющий трут на чашу трубки и затянулся, пока облако нелегального ароматного дыма не окутало его.

«Барба-Элия, — сказал кто-то, указывая на его разваливающуюся обувь, — вам бы новые сапоги купить. Эти уже отслужили своё». — «Не беспокойтесь о них, — ответил дядюшка Илья из своего облака. — Они улыбаются». Это правда: щели между голенищами и подошвами изгибались, словно тёмные улыбки.

Старые времена в Кравáре… Речи этого словоохотливого старика воскрешали их с большим оживлением. Масса подробных деталей наводила на мысль, что он сам сыграл немалую роль в тех давних делах, но об этом никогда не говорилось прямо. Я напрасно ждал, что его рассказ в какой-то момент перейдёт от косвенной речи к прямой, однако соучастие его взгляда было чем-то большим, чем просто намёк.

Первое препятствие, которое должен был преодолеть молодой нищий, наставлял нас дядюшка Илья, — это качество, называемое цебери или ципа стыда. Цебери — это головной платок, который носят деревенские женщины, символ их скромности; ципа — тонкая плёнка или перепонка, а в некоторых областях — крайняя плоть; её потеря была своего рода психологическим обрезанием. Те, кого клеймило присутствие этого недостатка, угадываемого посвящёнными сразу по выражению их лбов, никогда не могли добиться успеха. Они должны были вооружиться бесстыдством, которое никакое оскорбление не могло поколебать. Старые кравариты отвергали ухажёров своих дочерей словами: «Уходи, парень! У тебя всё ещё есть ципа тис дропис. Избавься от этого стыдливого лба, и тогда посмотрим». Эмблемой успеха была тяжёлая палка, или мацука, которая сопровождала каждое новое путешествие. Ряд таких палок, висящих на стене, доказывал, что их владелец — человек состоятельный. Они были отполированы от прикосновений и исцарапаны клыками сотен собак. Эти огрызающиеся и истеричные враги делали подход к деревне опасным, словно вторжение. Трофеи накапливались, как гербы знатности, и династические союзы заключались между детьми семей, которые могли похвастаться равным количеством таких палок. Говорили, что эти палки иногда выдалбливали, чтобы прятать в них золотые монеты: вес мелкой монеты был невыносим, пока её не обменивали. Особенно ценились британские соверены[15]. Обычно золотые монеты прятали и зашивали в лохмотья владельца. Тагари — вместительная плетёная сумка на шнурке — была необходима. Её наполняли паксимадьей — хлебом, испечённым дважды и твёрдым, как камень, который когда-то был пищей отшельников Фиваиды, а теперь служил пропитанием пастухов. Снаряжённые посохами, мешками и этой почти несъедобной едой, они отправлялись в путь, обычно поодиночке, иногда парами. Иногда их профессиональные уловки были помехой. Дядюшка Илья рассказал о дуумвирате (система управления двумя равноправными лицами — прим. пер.), в котором один притворялся одноногим, а другой — одноруким, но одноногий партнёр мог есть вдвое быстрее своего товарища, поэтому они расстались. У «немоты» тоже были недостатки: «немых» нищих собаки искусали до костей, лишь бы они не выдали себя… Всегда ли им удавалось сохранять маскировку? Не всегда. Дядюшка Илья рассказал нам о чемпионе среди нищих, высоком и коренастом мужчине, который довёл до совершенства искусство изображать крайнее уродство: его ноги и руки сплетались в клубок, голова болталась, глаза закатывались, а язык вываливался: «вот так!». С этими словами дядюшка Илья заёрзал на стуле и, словно по щелчку, превратился в пугало. Его лицо исказила буффонадная маска трагедии, искалеченная рука вытянулась, и с губ сорвалась молящая литания: «Добрые люди, подайте кусочек хлеба или медяк собрату-христианину, который с рождения лишён способности двигать конечностями и не ел ни корки, ни крошки уже неделю. Бог, Христос, Пресвятая Дева и все святые, пророки и мученики да осыплют вас благословениями!» Метаморфоза, полная и поразительная, произошла мгновенно. Так же внезапно он расслабился и вернулся в своё обычное состояние. «Он, бывало, даже переигрывал, — сказал он с заразительным смехом. — Но денег зарабатывал много. Очень способный парень».

«Ну так вот, — продолжал он, — однажды он явился в болгарскую деревню, населённую помаками (этноконфессиональная группа болгар-мусульман — прим. пер.), страшными людьми. Но вместо подаяния он получил насмешки, оскорбления, толчки, щипки, пинки. Он терпел сколько мог, но кровь у него закипела, и вдруг…» — тут старый рассказчик распрямился на стуле, вскочил на ноги и вознёсся над освещённым лампой кругом. Из-под его седых бровей взгляды, словно гарпуны, пронзали лица собеседников. «…вдруг он выпрямился и взялся за них!» Сжатые кулаки дядюшки Ильи рассекали воздух круговыми ударами, тычками и апперкотами. «Дзынь! Динь! Бух! Бам! Бим! — Они падали как мёртвые! Бах! Пуф! — Десять рогоносцев лежали на земле! А остальные! Вы бы видели их лица! У них глаза вылезали из орбит, словно сам дьявол выскочил из ада! Они бросились наутёк; деревенская площадь опустела». Он снова сел, ухмыляясь. Что же случилось с нищим? «Ну, — сказал он, вытирая пот со лба от напряжения, — он тоже дал стрекача, далеко-далеко, за холмы! Когда они пришли в себя, он был уже в километрах отсюда! Παράξενα πράγματα! Странные дела!»

Было жизненно важно выбраться из Греции как можно раньше. Болгары, хотя и были единоверцами-православными, оказались скупыми, ксенофобскими и ненавидели греков. Сербы были неплохи. Дела начали налаживаться, как только пересекали Дунай: румыны были более зажиточными и щедрыми. Там кишмя кишело крупным рогатым скотом, птицей и всякой живностью, даже буйволами, которых румыны использовали для пахоты. Венгры были хороши, но, конечно, католики, много скота, особенно лошадей. То же самое было и в Польше. Кто-то прервал его и спросил, с тем характерным хитрым подмигиванием, которое всегда сопровождает упоминание о краже, воровали ли старики что-нибудь. Не часто, нет, сказал дядюшка Илья. Дело было в том, чтобы использовать свою смекалку. Но некоторые из них имели обыкновение «исчезать»… Один стягивал бельё с верёвок на одном конце деревни и продавал его на другом. Домашняя птица была большим искушением. Знатоки заглядывали в курятники взглядом двуногой лисы, а затем жарили свою добычу в лесу. Куры, утки, гуси, цесарки и индюшки летели в их объятия. Овцы и ягнята иногда постигала та же участь. Один одарённый краварит обладал таинственным даром усмирять свиней, никто не знал как: однажды он увёл выводок из шести поросят, не издав ни звука — ни от свиньи, ни от поросят. Он унёс четырёх в мешке и по одному под каждой мышкой. В этом деле было несколько специалистов. Имущество таяло когда они проходили мимо, движимость уезжала, птичники пустели, сады редели, яйца исчезали гнёздами, едва их сносили, из-под наседки, целые пейзажи приносили спорадическую дань. Некоторые профессионалы были неотразимо убедительны в своей болтовне. Если опасность миновала, подаяние и сытный обед иногда сопровождались «укладыванием» (как говорят в простонародном греческом) хозяйки. Привыкшие к суровой морали греческой деревенской жизни, лёгкость и частота этих милостей наполняли молодых нищих изумлением. Их маршруты были отмечены бойкими грубыми забияками в амбарах и скирдах, а иногда и уютными ночами под крышей. Восточная Европа, полагал дядюшка Илья, должно быть, была полна маленьких краваритов; Россия, особенно…

Ибо Россия была тем самым местом! Глаза дядюшки Ильи загорелись при этом воспоминании. Россия Царей манила их, как земля обетованная. Её жители были мрачны, пьяны, грубы, немного безумны, но они были православными, как и греки, и очень набожны, также суеверны, добросердечны, безрассудны, доверчивы и щедры. После революции всё было не так, туда нельзя было попасть. В свои ранние лучшие времена кравариты вторгались в империю из Польши, обойдя Балканы и Восточную Европу, или, переправившись через Дунай у Рущука, они следовали по пунктирной линии Бухарест — Яссы до Черновцов, самого восточного выступа Габсбургской монархии (до того, как он стал румынским, а затем русским), у подножия Карпат: (этот своеобразный многоязычный город, который обогатил столько театров и цирков комическими номерами, и, говорят, пожизненными детьми-актёрами, искусственно задержанными в росте спиртным с колыбели). Отсюда они продвигались в Подолию — вавилонский мир, полный огромных поместий и бородатых, в длинных сюртуках хасидов. Многие выбирали более короткий путь, направляясь прямо в Бессарабию и пересекая Прут и Днестр в Украину. Никаких паспортов тогда не требовалось! Здесь их манило побережье Чёрного моря. Они наведывались в Крымскую Татарию и на Азовское море и устремлялись на Кавказ, останавливаясь по пути среди греческих общин портов: Одессы, Таганрога, Мариуполя, Ростова-на-Дону. Южнее, разбросанные по Кавказу между побережьями Чёрного и Каспийского морей, были целые деревни лазов; другие множились близ Трапезунда в Малой Азии — все говорили по-гречески. «Многого вы бы не поняли, — сказал дядюшка Илья, — но это точно был греческий. Они были там со времён Мегалександра — откуда мне знать? Может, даже раньше Александра…» Иногда они сворачивали на север к Киеву, Смоленску, Москве, Петербургу и берегам Балтики. Вырастали большие города и церкви, замки, дворцы, проспекты и мосты с множеством пролётов… Экипажи с шестёркой лошадей…! Кавалерия вся в белом, с кирасами и шлемами…! Многие устремлялись на восток к Казани, Перми и Омску… Какие реки! Днепр, Дон, Волга! Дядюшка Илья вызывал в воображении океаны пшеницы, леса, горы, лошадей — сотни скачущих вместе — огромные стада овец и крупного рогатого скота, бескрайние снежные просторы, казаков, баржи, кочевников, тюрбаны, караваны цыган и раскосых людей в огромных меховых шапках, одетых в овчины: «их можно было учуять за версту». Некоторые странники отсутствовали годами. Некоторые оставляли свои накопления у греческих купцов в Таганроге или Ростове, отправляясь дальше на восток, забирали их на обратном пути и добирались до Константинополя и Пирея на пароходах и парусных судах. Наконец, вернувшись в этолийские деревушки, что таились вокруг нас во тьме, их обманчивые лохмотья, а возможно, и их полые посохи, извергали добычу: звенящий дождь северного и заморского золота из дюжины исчезнувших монетных дворов: динары, левы, соверены, пиастры, лиры, пенгё, талеры, злотые и рубли с профилями Габсбургов, Обреновичей, Карагеоргиевичей, Саксен-Кобург-Готских, Гогенцоллернов и Романовых; корона Святого Стефана, боевой конь Святого Георгия, вздыбленные львы и целый металлический водопад одно- и двуглавых орлов — эмблем мира, столь же далёкого, как Семицарствие.

«Барба-Элия, — спросил я, — как далеко забирались самые смелые из них?»

«Некоторые, — сказал он, — пробирались аж до Сибири. Летом ничего, а зимой снега! Πω! πω!… Ранний снег, надо сказать, был благословением».

«Почему?»

«По нему можно было выследить зайцев и оглушить их». Он постучал мундштуком трубки между пальцами, сложенными буквой «V», изображая, как палка бьёт зайца между ушей. «Но потом снег становился врагом. Понимаете, им неудобно было слишком тепло укутываться. Плохо для дела. И ещё волки; не маленькие стаи, как у нас, а целые полчища. Один наш человек из деревни Клепа вон там, — он указал в окно на темноту, — погиб в снегах в нескольких милях от Владивостока. Замёрз до смерти, бедняга, — всё, что от него осталось».

Это путешествие, более дальнее, чем миссия Марко Поло к Хубилай-хану, было почти непостижимо. Когда это случилось? «О, давно. Во время войны». Какой войны? Первой мировой? Или τα Βαλκάνια (балканской — прим. пер.)? «Нет. Раньше. Когда русские воевали с японцами…»

Старик задумчиво курил, словно вглядываясь в эти далёкие события; а мы дивились за компанию. Холод Маньчжурии ворвался в наш южный свет лампы. Внезапно, странно величавый, он возвышался над нами: последний выживший из племени одиноких бродяг, которые из поколения в поколение вторгались в королевства и грабили империи под флагом генерала Кукушки.

Вскоре более весёлые мысли развеяли задумчивое настроение. Доверчивость русских вызывала тёплые воспоминания: можно было украсть кость у собаки и продать её хозяину как мощи святого Варнавы, подобрать щепку и выдать её за частицу Животворящего Креста. Длинная борода и волосы до плеч, дополненные каким-нибудь религиозным символом, превращали владельца в малого пророка и вызывали звонкий поток подаяний. Любовные зелья из муки и перца, средства от бесплодия, обереги от неурожая или Сглаза — всё это хорошо продавалось, особенно если сопровождалось заклинаниями. Они глубоко верили в магию. (Про себя я гадал, насколько это сравнимо с подобными верованиями в отдалённых уголках Греции.)

«Один мой односельчанин по имени Лука был в этом деле очень искусен. Он постучал в дверь одинокого хутора на Украине, где слышал, что жена хозяина хочет детей. Он объявил, что он Грэцки и Православник — грек и православный — и знает, как сделать бесплодную плодовитой. "Это святой дом, — сказал он. — Здесь зарыт серебряный крест". Жена фермера спросила, что он имеет в виду. "Да, — сказал он, — серебряный крест. Я чувствую его". Лука начал бродить по комнате с закрытыми глазами и вытянутыми руками, как лунатик. "Он здесь!" — воскликнул он, указывая на пол. Жена принесла нож и начала копать земляной пол в том месте, на которое он указывал, и там оказался маленький оловянный крестик; Лука пробрался туда и закопал его ранним утром, пока она кормила скотину. После этого она верила всему, что говорил Лука. Она смотрела на него как на святого. Он продал ей амулет из какого-то хлама, а затем спросил, не хотела бы она двойню, что удвоило цену. Преисполненная благодарности, она поцеловала ему руку: она отдаст ему всё, что он попросит. Ну!… У неё были большие голубые глаза, пухлая, как куропатка. Негодяй оставался там весь день, а под конец она сняла с кровати пуховое одеяло и отдала ему. Он отправился в путь, перекинув его через плечо. Он прошёл всего пару миль, как увидел всадника, скачущего за ним; муж! Лука сел на пень и стал ждать. "Что это за враньё ты рассказывал моей жене?" — загремел муж. — "Отдай одеяло!" "Если я врал, — с достоинством сказал Лука, — пусть это одеяло вспыхнет пламенем!" Муж молча схватил его и ускакал домой галопом. Начинало темнеть. Внезапно всадник остановился как вкопанный, и Лука увидел, как из одеяла вырвалось пламя и дым! Фермер в ужасе отбросил его и, прискакав обратно, спешился, дрожа всем телом, и упал на колени, умоляя о прощении. Он усадил Луку позади себя и отвёз его обратно на хутор, где засыпал его золотом. Он умолял его остаться на месяц, на год, навсегда. Но на следующее утро Лука отправился в путь, став намного богаче. Дядюшка Илья трясся от беззвучного смеха при этом воспоминании. Все спрашивали, как это вышло.

«Когда он увидел всадника, скачущего к нему, — сказал дядюшка Илья, — он зажёг кусочек этого, — он показал трут, который использовал вместо кремня, — и засунул его внутрь ватной подкладки. Ветер сделал остальное».

«Но это был не конец. Год спустя, возвращаясь на запад после многих странствий, Лука однажды ночью заблудился в степи. Было темно хоть глаз выколи; луны не было. Он нашёл амбар, вошёл и лёг спать на соломе. Когда настал день, во дворе оказался тот самый фермер! Лука по ошибке вернулся в то же самое место! "Попался, — подумал он. — Если он меня увидит, мне придётся есть деревяшки! Αϊ!" Он попытался улизнуть; но фермер заметил его. "Пресвятая Дева, теперь мне конец!" — подумал Лука. Но фермер подбежал, обнял его и осыпал поцелуями. "Мой благодетель!" — кричал он. Он провёл Луку в дом. Там жена фермера плакала от радости, а в колыбели лежали два чудесных мальчика! Они снова засыпали его деньгами, зарезали молочного поросёнка, открыли лучшее вино. Через пару часов фермер был мёртвецки пьян и храпел на полу. Близнецы крепко спали в колыбели, только Лука и жена фермера бодрствовали. Итак…» Дядюшка Илья умолк. Его плечи и руки поднялись и развели ладонями вверх, затем его руки, словно смирившись с мыслью об этих древних падениях, упали между колен. Его голова покачалась, язык щёлкнул медленно и сокрушённо в притворном порицании, которое, когда он поднял взгляд, охватило веселье, которое он вызвал в таверне. Он поднял фитиль и оглядел усиливающуюся светотень наших радостных лиц.

«Никакой опасности, — сказал кто-то, — что у фермера, когда он состарится, не хватит рук на сенокосе».

«Ужасные дела, — продолжил старик, и его собственная улыбка привела в движение бесконечное множество новых резких морщин. — Харис и Панос из Покисты были ещё хуже. Μη ρωτάτε, παιδιά! Не спрашивайте меня, дети!» Когда мы спросили, он удобно откинулся назад.

«У Хариса был обычай, — сказал он, — приходить в русскую деревню, неся Паноса на спине — Панос был легче из двоих — затем он сажал его под деревом и становился на колени рядом, ломая руки и горько плача. Собиралась толпа и спрашивала, в чём дело. Тогда Харис говорил: "Мой бедный брат умирает!" — и Панос действительно выглядел так: серое лицо, впалые щёки, остекленевшие глаза — вот так». Черты лица дядюшки Ильи на секунду изобразили предсмертную гримасу, пугающе похожую, а затем так же внезапно вернулись в нормальное состояние — «Вот мы и здесь, — стонал он, — Грэцки! Православник! — за тысячи миль от дома!» У всех сердца таяли. Их брали в чей-нибудь дом, и той же ночью Панос умирал».

«Умирал?»

«Умирал. Некоторые из стариков владели секретом. Он мог задержать дыхание, побледнеть и похолодеть: каждый сказал бы, что это труп. Его обмывали, одевали в чистую одежду, покрывали цветами, копали могилу, и, по обычаю, вся деревня скидывалась на помощь семье, то есть Харису. Они наполняли его шляпу рублями, пока он рыдал и причитал у гроба. Харис объяснял, что в Греции только семья должна присутствовать на бдении. Итак, накануне похорон они оставляли его одного оплакивать покойного. Когда деревня засыпала, он растолкал мёртвого, и Панос сел, разбросав цветы, и вылез из-под свечей. Затем — хоп! — они выскочили в окно и умчались в степь с новым костюмом и шляпой, полной денег! Примерно через сотню вёрст, на окраине новой деревни, Панос снова взобрался на спину Харису, и они направились к рыночной площади. Они очень любили Россию.

Наш ответ был шумным. Когда шум стих, хозяин таверны сказал: «Путешествия расширяют кругозор».

«Это правда, — согласился дядюшка Илья. — Видишь странные места и странных людей. Но, — сказал он, вздыхая и поднимаясь, беря свою палку и вставая, сложив руки на её рукоятке, — это игра для молодых. Дождь… ветер… снег… собаки… волки… злые люди… Великий пост был тяжёлым временем…»

Строгость поста в определённые периоды восточного календаря сводила рацион к минимуму. Благочестие русских, должно быть, сводило бесплатные обеды почти к нулю.

Я бодро заметил, что на крайний случай всегда есть курятники. Он посмотрел на меня с выражением искреннего шока, которое разделяли все остальные. «Курятники? Вы что, думаете, наши односельчане ели мясо во время Великого поста? Μινίστιτέ μου, Κύριε!» Он перекрестился, словно отгоняя эту языческую мысль, и затем накрыл свои седины кепкой из искусственного леопарда. «Прости меня, Господи!» Я снова ляпнул не то. Глаза присутствующих, внезапно все устремлённые на меня, не выражали порицания, лишь добрые, печальные улыбки, какие простодушный готтентот мог бы вызвать у миссионеров.

«Интересно, что они думали, когда всё раскрылось». — Вопрос горбуна остановил общее движение к двери.

«Кто?»

«Ну, русские, когда наутро увидели пустую комнату».

Дядюшка Илья остановился на пороге, его лицо, освещённое снизу, вытянулось в раздумье. «Кто знает?» Его вдруг осенило, и длинное лицо распалось на весёлые куски. Кончик его палки поднялся от пола и описал стремительную спираль, коснувшись центральной балки потолка. «Они, наверное, подумали, что их взяли в рай, как моего святого покровителя, великого пророка Илию». Илия — греческое имя пророка Ильи, чьи часовни, как преемника Гелиоса-Аполлона, всегда воздвигаются на холмах на пути к Небесам. «Они могли поверить во что угодно».

Вспыхнул новый приступ веселья. Дядюшка Илья покинул нас, широко и порхающе помахав рукой: «Спокойной ночи, ребята» — и исчез в темноте.

Глава 6. Звуки Греческого Мира. Ожидайте.