ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС – Η ΚΛΕΦΤΟΠΑΡΕΑ

Анагностис Циндзурас, по прозвищу также «Плаки», обитал в маленькой полуземлянке старухи Лигнины. Комната с очагом в северо-восточном углу, с дверью на улицу, от которой его отделял небольшой дворик, и с окном на запад, в переулок, образованный соседним двухэтажным домом капетана Мелахринуса — стеной, оштукатуренной набросанной песчаной штукатуркой, казавшейся слепой и глухой, ибо с этой стороны не было окон. Проход был шириной всего в локоть, и два человека не могли пройти там рядом.

Анагностис Циндзурас, родом не из этих мест, поселился здесь много лет назад и к сорока годам, ни разу не подумал жениться. Был он мастеровым и брался за дома — целиком или подённо — чтобы их перебрать, делал двери, окна, вставлял стёкла, штукатурил и красил. Но имел он обыкновение крайне редко доводить дело до конца. Был он «дельбендерис» (тур. –  предпочитает вообще ничего не делать – прим. пер.) и очень любил «рахати»(тур. – безделье, отдых – прим. пер.). Родом он был из Туркомерии (территории, находившиеся под властью Османской империи – прим. пер.) и хорошо знал эти слова и их значения.

Обычно он работал один подённый день, иногда два. Часто на второй день, или непременно на третий, поработав два-три часа утром, шёл завтракать. Но находил такие аппетитные мезе в пекарне киры-Кондулы или рядом в таверне Бекиариса, что после второй или третьей чарки вспоминал своё упущение: что он, хотя и Анагностис (то есть «чтец»), с малых лет не ступал ногой в церковь, и начинал напевать какой-нибудь анавафм или катавасию (церковные песнопения – прим. пер.). Тогда он ощущал приятную задумчивость и истому, затем выпивал ещё две чарки, после чего его клонило в сон. После он шёл в свою каморку и заваливался спать до вечера.

Чтобы его не беспокоили во время этих послеобеденных снов — и чтобы не утруждали себя те, кому он был нужен, бегая и разыскивая его в надежде когда-нибудь найти — он приобрёл странную привычку всегда держать свою дверь запертой снаружи, и когда его не было, и когда он находился внутри комнаты. Приходил хозяин дома, которого он «обжёг» или оставил «с открытым ртом» (то есть сделал работу наполовину, хотя нередко уже получил небольшие задатки на материал и подённую плату – прим. пер.), спросить, не в своём ли он жилище, видел дверь запертой, висячий замок на месте — и откуда же ему было вообразить и как поверить, что мастер Анагностис был внутри и спал? Но Циндзурас входил и выходил через окно, что выходило в переулок у стены Мелахринуса. Запирал изнутри плотно, когда входил (воздух поступал сверху через постоянно открытое окошко под потолком), и также запирал когда выходил. Так мастер Анагностис всегда словно бы отсутствовал в своём жилище. А где же он был? Нигде.

Одной летней ночью когда Циндзурас, отправился на прогулку (может быть, и раньше он так делал) за деревню, в сторону Садов, случилось так, что попалось ему на глаза стадо уток, нежных, но уже зрелых, и, не знаю как, его совесть это переварила, он украл двух из них без шума. Заколол их, ощипал и принёс к себе в жилище — которое он привык величать своей «резиденцией».

На рассвете, выспавшись, он встал, развёл огонь в очаге, положил уток в горшок. Пригасив огонь кочергой и другими железными принадлежностями он на время вышел. По соседству, совсем близко, находились красильня и кузница. Тяжёлый молот цыгана слышался и в то утро. Циндзурас видел отблески и искры горна ещё до рассвета, когда вышел на минуту набрать воды из колодца во дворике.

Красильня также была открыта, но Арумис, друг мастера Анагностиса, работавший там подмастерьем, в то утро, праздно сидел на чурбане снаружи у двери.

— Доброе утро.
— Доброе утро.
— Работы нет?
— Так, по мелочи.

Циндзурас, приблизившись, заговорил с ним вполголоса. Лицо Арумиса, грубое и бледное, просветлело.

— Так вот? — сказал он.

— Слушай, добавил Анагностис. — Хотел бы я устроить пирушку, по-настоящему воровскую… Ты сходи к Кондуле около полудня… и,  если сможешь, умыкни одну буханку.

— Постараюсь.

Циндзурас сделал было шаг уйти, затем снова обернулся и говорит ему:

— Надёжнее всего нам взяться за дело сообща… я отвлеку Стергиса, мужа Кондулы, а ты… управся поживее!

— Ладно.

Он повернулся и вошёл в цыганскую мастерскую.

— Доброе утро, мастер Николас. Вижу, у тебя работа.

— О, когда, никогда! Освобожусь через два часа. Дали мне на ремонт, какие-то старые башмаки, джанум. Сидеть до вечера.

— Освободишься к полудню?

— Раньше.

Наклонился и прошептал ему на ухо, вероятно, чтобы не слышала хозяйка мастерской, которая раздувала мехи.

Мастер-Николас улыбнулся.

— Как же ты это устроил? — сказал он.

— Да, скажу тебе, мастер-Николас… Должно быть настоящее воровское пиршество…

— Говорят, это очень вкусно — сказал Николас, играя глазами.

— Тебе-то знать!.. Сможешь налить бутылку из бочки Бекиариса так, чтобы он не заметил?

— Попробую, — сказал цыган.

— Можно и вместе… я буду с ним разговаривать, а ты тем временем управишься…

— Ещё лучше.

— Договорились. Жду тебя.

И вышел.

Стергис, муж Кондулы, пекарши, стоя перед высоким ларём, на котором выкладывал горячий хлеб, между пылающим устьем печи и огромным окном на набережную рынка, в очках считал и отмечал в книжечке буханки, которые отпускал в долг чужим мастерам, служащим и прочим обитателям, не имевшим семьи. Приближался полдень, время, когда он ожидал главного расхода. Вошёл мастер Арумис и поздоровался с пекарем.

— Не приходил ли сюда мастер Анагностис Плаки, кир-Стергис?

— Мастер Анагностис? Он там, где всегда — ответил Стергис. — Куда же он ещё пойдёт? Или здесь приткнется, или вон там у Бекиариса. Не знаю, бросил ли он опять какую-нибудь работу на полпути, а нам потом выслушивай, мне и Бекиарису, будто это мы его напоили, а он не пошёл доделывать работу.

Арумис подумал про себя, внимательно глядя на Стергиса: «Смогу ли я, сейчас, пока его ум занят книжечкой, схватить одну буханку?»

Как только он протянул руку, пекарь резко обернулся к нему. Тот простодушно схватил один хлеб и взвесил его на руке. Ещё немного, и он положил бы его под мышку, уже воображая, как пойдёт по улице человеком, купившим за наличные свой полуденный обед. Но взгляд хлебопёка его опередил.

Он пошарил по карманам, сделал вид, что забыл взять с собой мелочи, сказал, что вернётся, и ушёл.

Едва тот отошёл, как появился Анагностис Циндзурас. Он шёл теперь из своей резиденции, где вновь развёл огонь и поставил горшок на огонь, чтобы утки проварились. Несколькими часами ранее, после двух утренних совещаний, он уже отставлял горшок на время, чтобы еда не переварилась, и была горячей к обеду.

— Будь здоров, мастро-Стергис. Как дела, братец? Как буханки-то? Сходятся твои книжечки?

— Да вот только что заходил сюда маляр, спрашивал про тебя.

— Какой маляр?

— Тот, что вечно…ну руки у него выпачканы в чёрное.

— Да у всех маляров так.

— Ну, Ярумбис, или как его зовут.

— Арумис? А что ему было нужно?

— Ему виднее.

Анагностис Плаки начал думать про себя: «Получится ли у меня увести одну буханку, ведь Арумис, конечно же, ничего не сумел…» И он уже собрался протянуть руку.

В ту же минуту в дверях показался Бекиарис, кабатчик.

— А, вот ты где, мастер Анагностис, — сказал он. — Пойдём-ка сюда, ты мне нужен… И твой друг, цыган-Николас, там, у меня в заведении.

Анагностис двинулся к двери, улыбаясь, ощущая недоумение и не желая его показывать.

Бекиарис подтолкнул его к соседней двери. Оба заведения, пекарня и таверна, были рядом, разделяла их только одна стена.

Едва Циндзурас скрылся из виду, Бекиарис, поспешно наклонившись к Стергису, сказал ему следующее:

— Поди-ка сюда, Стергис… тебя-то мне и нужно. Циндзурас мне и нарисованным на стене не нужен, так же как и цыган Николас. Он там… Я видел, у него бутылка спрятана за пазухой. Он задумал украсть у меня вино. И раньше он это проделывал… Там сидит один ребёнок, мой племянник, что с него взять? Он ещё мал и ничего не понимает… Позови Кондулу. Пусть она покараулит заведение. А ты иди туда, присмотри за моим.

— Что ты говоришь?

— То и говорю… Мы должны быть еще более матерыми ворами, чтобы нас не обворовывали. Я пойду разузнаю кое-что. Отойти надо.

— Куда?

— После скажу. У них пирушка из краденого. Это воровская компания. Иди туда, бегом. Не давай им шагу ступить. Задержи их любой ценой, пока меня не будет. Позови Кондулу, пусть охраняет буханки. Давай, шевелись, быстро.

II

Перо, пушинка — это след на ветру, как-будто невидимая рука пишет по воздуху. Как бы хорошо ни были ощипаны утки там, в Садах, одно перышко осталось, и вылетев из секретного запертого окна, попутешествовав утром по ветру, оно прилетело и упало на плечо Янниса Бекиариса.

Тот, пока не было работы и солнце палило на фасад кабака, выходящего на приморский рынок, взял табурет и вышел через северную дверь в тенистый и прохладный переулок и сидел там некоторое время, покуривая свою трубку. Этот переулок выходил как раз на маленький дворик домишки старухи Лигнины.

В то утро Бекиарис одним из первых в селе услышал, что ночью в Садах, возле Лакков-Ливадиу, было совершено воровство — украли уток из стада. Одни говорили, что украли всего полдюжины, другие — что целое стадо. Как бы то ни было, но воровство точно было.

Как раз тогда Бекиарис видел, как Циндзурас пошёл к красильне, нагнулся и стал о чём-то договариваться с Арумисом, затем направился в кузницу, а через некоторое время вышел с таинственным видом. Но главное, он видел его 3 или 4 раза за утро шныряющим в том переулке, где находилось то таинственное окно. И раньше Бекиарис часто видел, как Анагностис выходил из того переулка. Но не придавал этому значения. Однако сегодня настороженность заставляла его придавать значение всему, что он видел.

И вот оттуда-то ветер принёс то путешествующее перо, которое прилетело и упало, черкнув ухо ему на шею, словно желая что-то сказать. Бекиарис протянул руку, взял его, повертел в руках, понюхал — оно было влажное, свежее, как после убоя или охоты.

Что же происходило в том переулке, и почему мастер Анагностис всегда выходил оттуда? Если он приходил из другого места, а не из своей комнаты, почему же он шёл не соседней улицей, а переулком?

Правду сказать, Циндзурас часто входил и выходил из своего жилища через дверь, открыто, и Бекиарис часто это видел. Поэтому он и понятия не имел о другом пути и о том, как использовалось окно. Хитрый Анагностис выходил открыто через дверь, а через час входил тайком через окно, когда хотел, чтобы его следы на время потерялись.

Размышления и сомнения, о которых мы рассказали выше, не покидали ум кабатчика всё утро. Около половины двенадцатого пришёл мастро-Николас, цыган. Бекиарис знал, что они с Циндзурасом дружат. Он вспомнил утренний визит того в кузницу к Николасу. Полный подозрений, он стал присматриваться, внимательно посмотрел на него и увидел, что пазуха у него оттопырена. Затем его взгляд проник под одежду, и он увидел бутылку, темнеющую под полузастёгнутой крест-накрест безрукавкой, между цветной фуфайкой и рубахой цыгана.

Он пошёл было позвать своего старого соседа Стергиса, чтобы сообщить ему свои подозрения и посмеяться вместе. Но присутствие Анагностиса в хлебопекарне заставило его немедленно принять решение. Как по наитию, ему пришло на ум, что нужно ухитриться сделать так, чтобы Циндзурас и цыган задержались в таверне, а он тем временем пойдёт и разузнает, что скрывается в том таинственном переулке.

III

Яннис Бекиарис пошёл верхней дорогой, обогнув угол, добрался до переулка Мелахринуса и вошёл с противоположного конца. Он почувствовал запах, лёгкий, слабый — словно варилась домашняя птица. Принюхался хорошенько. Ему показалось, что запах сильнее со стороны запертого окна.

Он приблизившись к окну, он ощутил запах ещё сильнее. Внимательно посмотрел на окно и увидел, что, хотя оно казалось запертым, однако прилегало не совсем плотно. Он толкнул оконную створку. Та поддалась не сразу, но вся зашаталась. Засова изнутри не было. Только какой-то тонкий железный прутик подпирал её снизу. Он толкнул её второй раз, сильнее. Окно открылось.

Бекиарис поднял одну ногу, затем другую, перешагнул через подоконник и вошёл внутрь. Горшок кипел на огне в очаге. Оттуда и шёл запах.

Кабатчик снял крышку с горшка, заглянул внутрь и увидел двух уток, плавающих, вернее, наполовину покрытых бульоном. Он не колебался. Он снял горшок с огня, вынул лежавшей тут же поварёшкой обеих уток, завернул их в свой передник, усмехнулся и вышел через окно.

В ту минуту, когда он уже выставил ногу наружу, в переулок, ему пришла в голову новая, смешная мысль, и он громко расхохотался.

Он вышел через верхний конец переулка и повернул к западному изгибу побережья, где находились мясные лавки. Купил два маленьких, неочищенных бараньих желудка, которые висели там на крючке. Кое-как завязал их отверстия бечёвкой и вернулся в переулок. Снова вошёл через окно, бросил оба желудка в бульон, поставил горшок обратно на очаг (всё это время он продолжал держать обеих уток прижатыми к поясу и завёрнутыми в передник), вышел, притворил створку, постарался снова поставить на место железный прут в качестве подпорки и вернулся тем же самым концом переулка, кружным путём к нижней дороге.

Сначала он вошёл в хлебопекарню через верхнюю дверь.

— Старуха Кондула, как дела? Там Стергис?

— Там… А что он меня оставил, скажи на милость? Это ты его позвал? Скажи ему, пусть придёт, ради бога. И что я понимаю, скажи на милость, в этих ваших книжечках? И кому давать в долг, и кому не давать, и кому по какой такой очереди?.. Могу ли я, женщина, учёт вести? Нашёл время уйти… Скажи ему, пусть приходит, будь здоров!.. Ради всего святого!

— Возьми-ка этих уток, — сказал Бекиарис, — и не жалуйся мне, старуха Кондула. У нас сегодня хорошее мезе… Сестра моя сварила их у меня дома… и я велел ей прислать их просто так, чтобы не было соку. Положи их куда-нибудь в сторонку.

— Хочешь, я положу их в печь подсушить… и чтобы дух пошёл маленько?

Бекиарис подумал, что раз утром уже прослышали о краже уток, то добычу не следует выставлять на чужие глаза, по меньшей мере в таком случае пришлось бы угощать жандармов, которые постоянно крутились возле пекарен и кабаков на рынке — да и тогда нельзя было быть уверенным, что тайна сохранится.

— Нет, — сказал он. — Положи-ка их лучше внутрь, в вашу каморку.

В кабаке всё ещё находились Стергис, Николас, цыган и Циндзурас.

— Молодцы, ребята, — сказал, входя с улыбкой, Бекиарис. — О чём это у вас разговоры такие славные, а?

— Да так, толкуем кое о чём.

— Сегодня с самого утра я на вас поглядываю, и вы двое всё беседуете. Нет ли у вас какой добычи*?

— Вот бы она у нас была! — с отчаянием сказал цыган, сжимая пустую бутылку за пазухой. — Где уж нам, бездельникам, найти?

— Всё-то ты над нами потешаешься, Бекиарис, — с горькой усмешкой сказал Циндзурас.

— Э, ребята, сегодня с утра, верите ли, чую я какой-то хороший запашок. Нет ли у тебя какой утки в печи, Стергис?

— У меня? Нет.

— Тогда что же это я чую? Что-то вроде мясницкой закуски. Уж не «дохлые ли курицы» это (словами Бекиариса автор иронично обыгрывает превращение двух жирных уток в дохлых куриц – χαμόκοτες – по факту в вонючие овечьи желудки – прим. пер.)?

И засмеялся. Засмеялись и остальные.

— Тебя Кондула зовёт, Стергис, — сказал он затем. — Эта христианка никак не может бросить свою воркотню.

— Сейчас иду, — сказал Стергис.

— Значит, уходите? Приятного вам аппетита, ребята, — сказал кабатчик двум другим, которые неохотно отошли.

— И вам того же.

Через полчаса в тайной комнате за самой пекарней Бекиарис и Стергис, муж Кондулы, лакомились обеими утками.

Трое же друзей, волей-неволей вынужденные купить хлеб и вино, направились в мастерскую Николаса-цыгана.

Там и предстояло состояться обеду, ибо Анагностис Плаки не любил проводить других через окно в своё убежище. Те двое ждали Циндзураса, а он вышел, таинственно неся горшок, завёрнутый в толстое тряпьё. На минуту он приоткрыл его, когда снимал с железной подставки, и запах показался ему иным и каким-то смешанным. Но в полутьме жилища он не разглядел хорошенько, ничего не понял и приписал неясное ощущение своей дурноте.

— А что-то, ребята, не очень-то вкусно пахнет, — сказал он им, как только вошёл в кузницу. — Словно бы пригорело.

Он снял крышку на их глазах. И тут с недоумением и ужасом они обнаружили двух «дохлых куриц».