ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС – ΤΟ ΖΩΝΤΑΝΟ ΚΙΒΟΥΡΙ ΜΟΥ

Никогда не было более достойной домохозяйки, чем ба-Маро, живущая в одном из дворов, неподалеку от площади Свободы. Дом — ряд низких каморок из 7–8 комнат, которые она сдавала, — неизвестно, кому принадлежал. По мнению одних, Маро много лет назад договорилась с одной своей близкой подругой, в Каламиотисе, где они жили вместе, занимаясь разными ремеслами: стиркой,  глаженьем, иногда и сватаньем, — что та из них, кто переживет другую, унаследует всё. И вот Маро повезло: ее любимая подруга умерла первой, и тогда она купила этот дом на деньги, которые нашлись у покойницы. По мнению других, дом принадлежал адвокату, мужу одной из племянниц Маро, а сама она была всего лишь смотрительницей и поднанимательницей. Находились, однако, и доброжелатели, пытавшиеся примирить оба мнения. По их словам, двор с ветхими лачужками действительно был куплен на деньги усопшей, но в договоре стояло лишь имя племянницы Маро и ее мужа, который, будучи адвокатом, отлично знал, как делаются «такие дела».

Когда я пришел и занял внутреннюю комнату (где и прожил затем двенадцать лет моей бесполезной жизни), отдельную лачужку, не примыкающую к другим каморкам, и единственную, выходящую окнами на улицу, прямо против ворот во двор, — с тех пор прошло много лет, — мое первое впечатление было приятным. Комнатка находилась за деревянной решеткой, в глубине двора, вместе с двумя другими: одну занимала бедная вдова с детьми, а в самой глубине ряда ютилась ба-Маро. За решеткой, перед моей дверью, была чудесная виноградная беседка с пышной листвой – это был наш маленький дворик — обитель тени и прохлады. Первая моя ночь. В маленькой каморке не было окна, и только верхняя треть двери была застеклена. Проснулся я с ощущением (поскольку видел, как за оградой, через дорогу, печально качался маленький кипарис), что спал в собственном склепе, который по доброте своей соорудила мне благосклонная Мойра, чтобы я заранее насладился и привык к этому.

Утром, еще не выходя, я увидел, как домохозяйка хлопочет, перетаскивая мебель из одной комнаты в другую, а кое-что — к себе в жилье. Я насчитал 11 или 12 ящиков. Почти все они были старые и некрасивые, большая часть казалась пустыми, другие просто легкими. Перетаскивала всё это она с помощью маленькой девочки Амалии — дочери Папавласту, моей ближайшей соседки, вдовы, — которую она для этого привлекла. Любила она, как я убедился, принуждение — когда сама его на других налагала. Ящики, за исключением совсем пустых, содержали разное шерстяное или шелковое тряпье, и только один или два были наполнены простынями, постельным бельем и прочей холщовой всячиной. Всё это принадлежало домохозяйке. По-видимому, это были остатки от прежних жильцов: залоги, вещи на хранение в счет невыплаченной арендной платы и тому подобное. Но с тех пор никто не приходил их требовать.

Наступила зима. Я остался там жить. Среди жильцов я часто видел некоего Петра, мальтийца. Он часто сидел на пороге своего жилья и курил трубку. Однажды утром, проснувшись, слышу — Маро громко кричит в смятении и раздражении.

— Что случилось?
— Петр, мальтиец! Сбежал ночью, жилец… Два с половиной месяца аренды задолжал — сказать по правде немного. Среди ночи барахло свое уволок.

Она была права. Не оставил ей человек лишнего сундука на память о себе. С другими жильцами случалось, что они снимали комнату два месяца и сколько-то дней. Ба-Маро часто обращалась к моим познаниям в арифметике, чтобы я подсчитал ей сумму. Обычно она требовала оплаты за целый месяц, если прожито было 9 дней, но, видя крайнюю нищету людей, сама же и смягчалась. В остальном вот как она обычно считала дни. Жилец въехал 20 марта, а съезжает 30 мая. С 20 марта по 31-е — двенадцать дней; и 18 апреля — ровно месяц. С 18 апреля по конец — 13 дней; да за 15 мая — два месяца; с 17 мая по 31-е…

— Но сегодня 30-е, кира-Маро.
— В месяце бывает 31 день. С 17 мая по 31-е — шестнадцать дней!
— Но, во-первых, не считайте ни 30-е число месяца, когда мы в вашем доме ночевать не будем. А во-вторых, 17-е число вы считаете дважды.
— Ну ладно; 15 дней по 46 с половиной лепт — сколько получится?
— 46 и две трети, кира-Маро. Но мы заплатим только за 12 дней.
— Почему это 46 и две трети? — возражала ба-Маро, воображая, что 2/3 — это меньше половины. И так далее.

Поутру, внутри моего живого склепа, меня часто пробуждали разговоры и рассказы Маро с маленькой Амалией, дочерью соседки.

— И пошла я к госпоже Василиаду и к госпоже Аргиропулу, чтобы договориться о покупках. Пошли мы вместе с кумой Фотини. Василиаду мне говорит: «Госпожа Мариго, что же вы нас не вспоминаете и совсем забыли?» А кума Фотини ей отвечает: «Да вы знаете, госпожа Мариго — редкая гостья, всё по хозяйству, когда же ей отлучиться». И тогда говорит мне госпожа Василиаду: «Да как же, госпожа Мариго…» и так далее.

Далее она начала доверительно рассказывать девочке об одном сватовстве, которое должно было состояться и для которого упомянутые две дамы искали ее помощи и советов.

— Ну и что же потом, кира-Маро? — спросила девочка, сразу заинтересовавшись рассказом.
Тут старуха, теряя терпение, потому что девчонка никак не хотела понять, как к ней следует обращаться:
— «Госпожа Мариго», говори. Поняла?

Однажды кира-Маро целую неделю не разговаривала со мной по следующей причине. Хотя я почти никогда ни на что не жаловался, случилось мне однажды рассердиться на некоторых жильцов, которые имели обыкновение спать и храпеть летом под открытым небом, занимая всю длину и ширину внешнего двора, исключая загородки. А самое худшее, что со мной когда-либо случилось, было вот что. Один карпатиец, каменотес, постоянно живший в Пентеликоне, тем не менее держал комнату у Маро и спускался в город по праздникам. В один из таких праздников он приехал и лег спать на улице, но на этот раз он привел с собой и животное — вроде сторожевого пса, новое приобретение, видимо. Собака, как только я вошел во двор (это было далеко за полночь), естественно, накинулась на меня.

(Отступление. О, что только не приходится терпеть человеку, особенно «ранорожденному» (греч. ἐριγένης – ирония автора к самому себе – типа высокорожденный грек – прим. пер.), в Афинах! Вообразите: идете вы спать к себе в комнату, никого не боясь, и находите у дверей нежданного врага, который не спит и подстерегает вас! Недаром умные жители Ионических островов произносят как великое проклятие: «Пусть ему внезапно что-нибудь придет». «Внезапное» — даже если оно счастливое — добра не приносит. Почитайте в истории об одном митрополите, Дорофее, если я правильно помню, как только он узнал нежданную радость, о том, что: его избрали Вселенским патриархом!, то его хватил удар и он умер,)

Тогда я спасся от собачьих зубов, но домохозяйка на меня обиделась, словно я был виноват.

Наконец, в воскресенье под вечер Маро объявила, что предстоит свадьба ее «крестницы», дочери «кумы Фотини», о которой она часто говорила, но которую мы никогда не видели у нее в гостях. Она вошла к себе в комнату, открыла свой парадный сундук, нарядилась и вышла, заперев дверь. Я слышал шаги и шелест платья.

Нарядившись, она забыла свою обиду и подошла к моей двери, вся в шелках, с переливающимся блеском, в стоячем, струящемся одеянии.

— Я на свадьбу, — сказала она. — И тебе того же!
— Ладно.

И последняя маленькая сценка. Пришла молодая женщина в шляпе и попросила комнату. Маро начала расспрашивать, есть ли у нее муж и чем она занимается. Женщина ответила что-то неопределенное.

— А ты откуда?
— С…
Женщина назвала один исторический остров Саронического залива, откуда родом была и сама Маро.
— И как же ты платок-то сняла? — говорит ей. — Я сорок лет в Афинах… и ношу его!

И она отказалась сдавать ей комнату.