Представляем восьмую часть третьей главы книги Патрика Ле Фермора – “Румели”. Глава называется “Дилемма эллина и ромея. Посещение Крита”. На русском языке публикуется впервые.
В такие времена можно было услышать, как предсказывают будущее по снам и по знакам на выскобленных лопаточных костях овец, и узнать о суевериях и верованиях, которые здесь ещё сохранились. О горгонах, нереидах и вампирах, о «детях света и тени», которые видят больше, чем обычные смертные. О том, как один из предков семьи Манурас сражался с драконом за пределами своей деревни. Как в каждую годовщину битвы при Франгокастелло призрачные воинства греков и турок — «народ росы» — с ружьями, пушками и знамёнами, казалось, сражаются вновь.
Часто коротали часы за пением мантинад (декларация под музыку – прим. пер.). Некоторые из нас даже научились импровизировать их сами, что для чужеземцев считалось подвигом и приветствовалось аплодисментами. Было много песен. Но ризитика — «предгорные» — были далеко за пределами наших возможностей, столь они замысловаты, столь невыразимы в тональности, ритме и сменах темпа. Одна из них, называвшаяся «Хелидонаки му горго» — «моя быстрая ласточка», — особенно врезалась мне в память…
Лира часто сопровождала эти песни. Это трёхструнный инструмент длиной в полтора фута, который ставят вертикально на колено музыканту и играют смычком. Красиво выдолбленный и вырезанный из орехового дерева, этот гладкий и отполированный инструмент лёгок как пёрышко и способен передавать широчайший диапазон настроений. Возбуждённый и скрипичный, его мелодическая линия ныряет, парит, кружится, сетует и ликует с маниакально-депрессивной текучестью. Было удачей иметь в своей группе игрока на лире не только ради музыки — музыканты, как правило, очень весёлые, быстрые бегуны и меткие стрелки — словом, неподражаемые образцы левенти[1].
Ясная память стариков делает события вековой или двухвековой давности столь же близкими, как вчерашний день. Возьмите «Эротокритос»! Эту поэму написала полулегендарная фигура по имени Винценцос Корнарос с востока острова. Критянин, несмотря на своё величественное венецианское имя (возможно, но не точно, имеющее далёкое венецианское происхождение), он жил в начале семнадцатого века, в последние десятилетия венецианской оккупации. Поэма, почти двенадцать тысяч строк пятнадцатисложных рифмованных гекзаметров, написана на глубоком и чудесном критском диалекте.
Романтическая и эпическая по стилю, её аркадианский и средневековый фон напоминает «Неистового Роланда» и сновидческий мир шекспировского леса близ Афин. Там вздымаются горы, бушуют моря, хмурятся с утёсов крепостные стены, звучат рога, лесные поляны вторят крику гончих, парят ястребы, сверкают тронные залы, беседки и покои, убаюканные звуками лютен, звенят мечи, ломаются копьё за копьём в церемониальных и смертоносных турнирах. Это фон для несчастной и злополучной любви героя Эротокритоса и Аретусы — дочери афинского царя.
Злополучной до счастливого конца, в котором уже преодолены все баснословные чудовища, ведьмы, чары и ужасные закованные в сталь соперники, а также тысячи опасностей в замках, ущельях и лесах. Этот рыцарский и волшебный мир сказки был столь же далёк от времени автора, как Сервантес от книг, которые читал Дон Кихот. Неизвестная за пределами Греции из-за глубокого народного наречия, в которое она облачена, и пугающей длины для переводчика — хотя многие, включая меня, с тоской игрались этой мыслью, — это одна из величайших эпических поэм Европы.
На Крите эта грандиозная метрическая сага играет ту же роль, что гомеровский эпос в дорийские времена. Её знают все, многие могут процитировать огромные куски, и, что поразительно, некоторые старики в горах, хотя и не умеющие читать и писать, могли и до сих пор могут декламировать всю поэму наизусть. Если вспомнить, что она почти на тысячу строк длиннее «Одиссеи», этот подвиг заставляет задуматься о чуде или недоверчиво покачать головой. Они не столько декламируют, сколько интонируют её. Голос повышается на цезуре (ритмическая пауза в стихе – прим. пер.) и в конце первой строки двустишия, и понижается в конце второй.
Время от времени, чтобы нарушить монотонность, меняется тональность. Во время наших зимних бдений это продолжалось часами. Время от времени её подхватывал очередной старик, и я, слушая, иногда отключался на час-другой и просыпался, застав Эротокритоса в гуще очередной стычки с Чёрным Рыцарем Карамании. (Во времена появления поэмы он символизировал угрозу османов. Турция уже завоевала остальную Грецию и вскоре должна была поглотить и сам Крит.) Ритмичное интонирование могло длиться до рассвета, пока одни слушатели пребывали в экстазе, а другие дремали или храпели, до тех пор пока снаружи не врывался вестник, похожий на снеговика в вихре хлопьев, с новостью об арестах в Ираклионе, Ретимно или Кании, или тревога о том, что горный батальон наступает по долине, — всё это срывало нас с места и заставляло действовать.
Жизнь не всегда была тёмной и пещерной. Когда снега таяли, мы устраивали свои временные стоянки на скальных уступах среди кедров, искривлённых ветром, или в высоких и безлюдных складках гор, вдали от глаз кого бы то ни было, кроме посвящённых пастухов. Мы обменивали крыши хижин и потолки пещер на низкое и огромное шествие звёзд или на луну, столь яркую, что когда она была полной, цвет моря, гор, деревьев, кустов и лиц наших спутников проявлялся, как при приглушённом дневном свете, в более тёмных повторениях своих дневных оттенков.
Долины, предгорья и отвечающие им хребты вдали имели блеск угловато выкованного листового металла. Моргание и перефокусировка глаза приближали их, перемежали и превращали в парящую и бесплотную вселенную, где только тени казались твёрдыми. Тени, которые взмывали широкими пиками по склонам вершин, зигзагами спускались по ущельям и распространялись, подобно застывшей раздвоенной молнии, по руслам потоков. Разломы пород, невидимые при дневном свете, наклонялись полосами. Пустота между нависающими сторонами пропастей поднималась тёмными обелисками. Сужающиеся расселины отбрасывали иллюзорные пирамиды. Выпуклое и вогнутое менялись местами.
Тень, отбрасываемая близлежащими трещинами, гротами, ветвями, изгибами камней, стволами винтовок и ножнами, выступала из бесплотного сияния геометрическими фигурами. Это были полосы, параллелограммы, треугольники, ромбы и многоугольники тьмы. Кубистический пейзаж, в котором каждый куст алоэ и кактуса поднимался в неподвижном водовороте.
Эта ночная жизнь врезалась в мою память тем прочнее, что долгое время только по ночам мы могли передвигаться по острову. Ночь стала днём. «Смотри, — сказал один критянин, когда верхний край луны показался из-за гряды холмов, — наше солнце встаёт. Пора отправляться!» И начиналось очередное ночное путешествие. Иногда это был караван мулов, нагруженных оружием и взрывчаткой, сброшенными с самолёта или выгруженными в уединённой бухте. Иногда мы направлялись на плато, где после дней отсрочки мимолётный квинкункс (фигура расположения костров для ориентации самолёта – прим. пер.) наших костров вызывал дождь новых припасов, падающих вокруг нас, если только просчёт, внезапный ветер или путаница ориентиров в глазах пилота не рассеивали их среди врага.
Чаще эти путешествия совершались в одиночку, или с одним спутником. Освобождённые пещерники, наконец-то вольные покинуть горы и направляющиеся к какому-нибудь далёкому сборищу или партизанскому соединению, мы спускались к предгорьям и спускались с высоты по мерцающим лестницам оливковых рощ и виноградников. Деревни, через которые мы крались с взведёнными курками, были безмолвны и нереальны, словно творения из снега и слоновой кости. Мы проходили на цыпочках под их арками и по переулкам, извивающимся за углами веерами бумажных ступеней. Иногда мы осторожно останавливались у ставней дома друга и после краткой остановки и совещания шёпотом продолжали свой путь.
Сверкали металлические каштановые рощи. Олеандры и тополя становились вдвойне серебряными у русел пересохших потоков. Вода съёжилась до паутинки из ртути среди нагромождения валунов, через которое венецианские или турецкие строители мостов перекинули бледные дуги каменной кладки. В излучине долины сотни лягушек заглушали соловьёв, стрекотание сверчков и нерешительные ноты домового сыча. Мы слышали собак в деревнях и недолгий звон, когда стада просыпались и снова засыпали в загонах на полпути к небу.
В ночи эти звуки плели нить тревоги и тайного сговора. Иногда мы лежали плашмя, затаив дыхание, в зарослях кактуса или среди скал, или прижимались к стене под аркой, пока шаги вражеского патруля не затихали вдали. Наши тела чувствовали валуны, пыль и белую штукатурку всё ещё тёплые от дневного купания в летнем солнце. Воздух был наполнен ароматом множества трав. (Благоухание столь мощное, что оно окружает остров ореолом сладких запахов радиусом в несколько миль. Оно оповещало нас о приближении, когда мы тайно приближались к Криту морем безлунными ночами, или из вонючей пустыни, и задолго до того, как мы могли различить великий силуэт.)
Продвигаясь сквозь тёплую ночь, мы владели спящим островом в одиночку, и тысячи чар висели в воздухе. Мы достигали места встречи до рассвета: разрушенная водяная мельница, маленький монастырь, над которым воинственные братья тонко насмехались, уединённая часовня, круговой ток для молотьбы или одинокий козий загон на высоком уступе. Следовали оклик и отзыв, скрежет подкованных подошв по скале и звяканье оружия, когда тёмные фигуры поднимались, сверкая, из теней на лунный свет. Потом были приветствия и пятьдесят усатых объятий.
Когда луна садилась, небо поднимало крыло сияния на другом конце небосвода. Солнечные лучи поднимались в воздух из множества расселин между восточными позвонками острова. Когда лучи ложились горизонтально, наше место встречи словно ковёр-самолёт покоилось на линиях их света. Мы убивали микроба ночи глотками раки и наблюдали, как эти сомкнутые призмы света уходят за нас на многие лиги вперёд, пока не ударяли и не зажигали белые козьи тропы на западе. Пики вокруг нас посылали более тёмные залпы теней вдоль своего пути, все они текли на запад и склонялись вниз в каньоны, пока весь промежуточный лабиринт не наполнялся ранним светом.
У критян много обличий. Видения, накопленные за почти тысячу ночей и дней, падают в мозг и сменяют друг друга со скоростью диапозитивов. Мелькая врассыпную среди оливковых деревьев, стреляя из-за скал и стен, затем снова бегут вперёд, проклиная раны, стоически умирая, убегая из пылающих и взрывающихся деревень, сквозь зубы шепча обещания мести. Казня на уединённом плато пойманных предателей, сидя в мирные минуты в расслабленных позах под большим платаном в деревне. Собирая виноград в гигантские корзины, вытаптывая вино, наблюдая, как женщины собирают оливки, сбивая их палками с ветвей…
Спамибо