Патрик Ле Фермор. Румели. Глава 3. Дилемма эллина и ромея. Посещение Крита. Часть VII

Как некоторые хребты Эпира и Мани, критские горы никогда не были полностью покорены. Борьба могла вестись только в стране диких гор людьми исключительной жизненной силы и решимости. Едва ли найдётся деревня, где старики не смогли бы припомнить хотя бы одно восстание и приукрасить воспоминания о своих тогдашних подвигах. (Ещё несколько лет назад в номе Ретимно была жива старуха, пережившая осаду монастыря Аркади. Аббат, превратив монастырь в крепость и убежище от осаждавших турок, когда припасы наконец истощились, поджёг пороховой погреб и отправил себя и своих соратников на небеса.[1] Память о тех временах была ещё свежа в 1941 году, когда на остров высадились немецкие парашютисты. Следуя вековому инстинкту, старики, мальчишки и женщины (поскольку отступление отрезало почти всех военнообязанных на материке) хватались за оружие и вместе с союзниками набрасывались на захватчиков. Вместо трёх лет покорного подчинения эти действия привели к ожесточённому сопротивлению.

Величие и страдания оккупации хорошо известны. Но сейчас речь не об этом. А вот о чём. Когда вместе с горсткой других англичан, рассеянных по острову, я оказался вовлечённым в эти события, нашим убежищем стали горные цепи между Идой и Белыми горами; люди, среди которых мы жили, были горцами, пастухами и крестьянами, обитавшими высоко над равнинами и городами в условиях, в точности соответствовавших жизни и быту клефтов во времена всех восстаний на протяжении последних нескольких сотен лет. Современная жизнь обосновалась здесь лишь с величайшим риском; многие пороки беззаконной горной жизни буйствовали вовсю. Среди вожаков партизанских отрядов встречались образцы мужества и бескорыстия. Некоторые, столь же храбрые, были столь же безжалостны и честолюбивы, как Тамерлан. Вековая привычка, как мы видели, толкала на сопротивление оккупации любой ценой. Она же унаследовала и беззаконные обычаи, которые теперь сеют хаос среди самих критян.

Эти обычаи сеют хаос среди самих критян. Они буквально вскормлены порохом и свинцом. Каждый пастух ходит с оружием, и в горах царит культ ружей и великое мастерство обращения с ними. Угон скота, хотя и идёт на убыль, всё ещё случается. Женитьба порой начинается с вооружённого похищения невесты женихом и его друзьями, а кровная месть, начавшаяся, возможно, по одной из этих двух причин, либо из-за оскорбления, из ярости или перестрелки, может истреблять противоборствующие семьи на протяжении десятилетий и запирать соседние деревни во враждебном тупике. Суровые и страшные поступки совершаются во имя семейной чести. Дикость здешних мест ставит эти дела вне досягаемости закона и наполняет горы даже в мирное время разрозненным населением изгнанников. Во время войны, когда любая тень власти, кроме враждебного и бессильного приказа неприятеля, была сметена, беззаконные нравы процветали вдвойне. Несмотря на оккупацию, в которой эти горцы были так стойки и решительны, личная месть (особенно в Сфакии и Селино) скосила многих деревенских жителей.

Всё это ограничено несколькими областями и идёт на убыль. Разумеется, долг государства — искоренить эти жестокие обычаи. И всё же я никогда не смогу услышать или прочесть о том, как критского горца выслеживают и привлекают к ответу за участие в одной из этих горных распрей, без чувства сожаления. Соседство современного закона и этих орлиных пустынь кажется столь же нелепым, как идея усадить Ореста[2] в полицейский фургон[3]. Ибо многие из этих трагедий, по стародавним меркам, невинны; они продиктованы чувством долга и ведутся с честью. Многое приходилось осуждать, но гораздо больше — восхищаться; в особенности их мужеством и состраданием, которые побуждали их укрывать, одевать и кормить рассеянную армию своих отрезанных от мира союзников. За это сотни критян были убиты в карательных акциях, а десятки деревень сожжены дотла. Когда их подопечных благополучно переправили в Африку, их пыл обратился на сопротивление и, что для нас было величайшим благом, на поддержку горстки иностранных эмиссаров, заброшенных в их среду, чтобы помочь вести тайную войну. Немало значило для этих одиноких союзников в их среде чувствовать, что их поддерживают десятки горных хребтов и несколько сотен деревень; более того, если понадобится — а необходимость временами возникала, — и весь остров целиком.

Но, помимо этих общих качеств, столь благоприятных для развернувшейся борьбы, именно подробности и уклад их жизни — в который мы стремились, в речах и манерах, погрузиться с головой — вызывали восхищение и уважение.

Мало что в этих скалах и ущельях изменилось за столетия. Чувствовалось, что каждая деревня, должно быть, существовала ещё с минойских времён. В них почти ничего не было, кроме церкви с осыпающимися византийскими фресками и косого лабиринта мощёных улочек и лестниц. Но существовали тонкие различия в плетении и узоре одеял и рюкзаков, в том, как мужчины завязывали свои бахромчатые головные платки, в покрое их плащей с капюшонами, а у некоторых — в особом акценте, варианте критского диалекта и даже во внешности. Как бы часто эти деревни ни грабили и ни сжигали, их отстраивали заново всегда по одной незыблемой формуле. Я помню, как сидел на плоской крыше дома одного друга в Анойе, на склонах горы Иды, и, глядя на залитую луной черепичную мозаику крыш и домов вокруг, вспоминал аристотелевский идеал для столиц греческих государств: города, достаточно маленькие, чтобы слышать голос одного глашатая.

Мы редко останавливались в деревнях; не из страха предательства, а чтобы невинная болтливость не подвергла их опасности. В домах было немногое: полукруглая арка через всю жилую комнату, закопчённый очаг, невысокий лежак-диван вдоль стен, застеленный цветными одеялами, ткацкий станок, деревянный стол и табуреты, иконы с лампадой и кувшин с терновыми веточками в горлышке от летающих насекомых. Лук, чеснок и помидоры свисали с затянутых паутиной балок; выцветшие портреты Венизелоса глядели со стен, а рядом — увеличенные сепийные фотографии дедов в чалмах, вооружённых до зубов. Кур, клевавших на полу, то и дело выгоняли вон, а ласточки со свистом ныряли к своим гнёздам под стропилами и обратно. Когда мы там были, винтовки стояли в углу и лежали поперёк столов. Некоторые были украшены серебряными бляхами, а патронташи с тяжелыми сверкающими обоймами обвивали их. В толстых амбразурах окон и дверных проёмах открывались спускающиеся вниз каскады олив и ущелье, вьющееся между смыкающимися утёсами. Часто эти дали завершались треугольником Эгейского или Ливийского моря. Почти всегда над ними возвышались громады Иды или Белых гор. Иногда, выставив часовых, после пира с бородатым, как олимпиец, священником, мэром и деревенскими старейшинами, мы оставались на ночлег. За этими трапезами женщины — в чёрных головных уборах и одеждах, спасительницы бесчисленных британцев, новозеландцев и австралийцев — прислуживали и стояли рядом, подбоченившись; они живо включались в разговор, но в этом патриархальном обществе редко садились с нами. В таких деревнях меня время от времени лечили от мелких недугов — от ревматизма из-за постоянных ночёвок в мокрой одежде — и от упорных головных болей. Повсеместному средству — кровопускательным банкам — неизменно следовали более мрачные процедуры, которые проводили искусные старухи. Над больным местом совершалось множество крестных знамений при свечах, их сопровождали заклинания, и масло, по каплям, в ритуальных количествах, опускалось в стакан с водой. Однажды красивая молодая колдунья завязала щепотку соли в уголке моего тюрбана и полчаса нашептывала заклинания. Невозможно было разобрать слова: «Мистика́ пра́гмата! Кала́ пра́гмата! Вас-кани́ес!» — таков был единственный ответ, произнесённый губами, к которым таинственно прикладывались указательные пальцы; слова эти сопровождались взрывами хохота женщин и девушек, собиравшихся в таких случаях. Они подействовали немедленно.

Но высокие горы почти три года были нашим настоящим домом. Именно там, после многочасовых восхождений, выше самых головокружительных деревень, укоренилась преданность греческим горам и их народу. Мы жили в козьих загонах, в заброшенных конусообразных хижинах сыроваров и, прежде всего, в бесчисленных пещерах, которые, на наше счастье, испещряют жёсткий хребет острова. Некоторые были слишком мелки, чтобы укрыть от снега, другие могли вместить Циклопа со всеми его стадами. Здесь, на высоте, где обитают горные козлы и орлы, мы селились со своей немногочисленной свитой. Вражеские патрули заставляли нас постоянно передвигаться, и именно в сотне этих орлиных гнёзд мы узнали более древний Крит и более древнюю Грецию, чем те, о которых грезят на равнинах. Мы сидели, растянувшись или поджав ноги, на ветках, устилавших пол пещеры, под капающими, освещёнными огнём сталактитами. Глаза наши краснели от дыма, и мы ели ложками из общей жестяной миски: бобы, чечевицу, варёных улиток и травы, закусывая тем, дважды испечённым пастушьим хлебом, который перед едой нужно размачивать в воде или козьем молоке. Козий сыр шипел, поджариваясь на кончиках длинных кинжалов, и масло блестело в наших усах. Эти трапезы часто оживлялись флягами ракии, иногда перегнанной из тутовых ягод, присланной из сторожевой деревни внизу. В удачные ночи тыквенные бутыли с крепким янтарным вином развязывали нам языки. На плечах каждого висел косматый белый плащ, жёсткий, как кора, с рукавами, болтавшимися подобно крыльям пингвина. Поднятые против ветра капюшоны придавали бородатым и усатым лицам вид цистерцианцев[4], обернувшихся разбойниками. Кто-нибудь разбивал скорлупу рукояткой пистолета и протягивал очищенные грецкие орехи на мозолистой ладони. Другой нарезал табак на прикладе винтовки. Часами мы забывали о войне за разговорами, пением и историями. Смех эхом разносился по лабиринтам, достойным Минотавра.

Немногие из стариков умели писать или читать. Людям средних лет чтение давалось с трудом, а письмо было в тягость. Молодые были более искусными писцами, но из-за краткости школьного обучения и неустроенности военного времени они не преуспели в этом ремесле, за исключением случайных студентов, бежавших из подполья в каком-нибудь из городов. Побочным продуктом этого образовательного вакуума был всеобщий дар живой и самобытной речи. Поток и стиль их разговора не сковывало то самоосознание, которое хромает и связывает по рукам и ногам всех остальных нас. У них были поразительные воспоминания. Эти воспоминания часто уходили корнями во времена их прадедов, а по преданиям — и далеко за их пределы. На острове, где живут долго, это делало всё прошлое кажущимся недавним - убедительным доказательством непрерывности истории. Это сводило войну всего лишь к очередной борьбе, самой тяжёлой и самой недавней из многих, с которой мы вполне способны справиться, и — хотя немцы оккупировали Грецию и отбросили британцев к Эль-Аламейну — победить. «Не бойся, дитя моё», — бывало, говорил какой-нибудь седобородый, пророчески тыча в дым указательным пальцем, похожим на окаменелость, — «с помощью Христа и Богородицы мы их съедим». Все соглашались, и разговор переходил к Первой мировой войне и Малой Азии, к спорам о достоинствах Ллойда Джорджа и Клемансо, к Бисмарку и убийству Авраама Линкольна или к правительствам, конституциям и избирательным системам разных стран. Затем уровень этой непринуждённой беседы, многое в которой далеко выходило за пределы познаний их грамотных ровесников в Англии, мог вдруг прервать другой старик, попроще своих товарищей, спросив — и вызвав своим вопросом всеобщее недоумение и веселье, — христиане ли англичане или, подобно мусульманам, многожёнцы… Ум, остроумие, любознательность, быстрое усвоение идей и стремительное их применение, несравненный дар рассказчика, споры, разрешающиеся неожиданным поворотом, неспособность оставлять факты и мысли неразвитыми — они подобны самородкам, с которыми можно играть, — все эти достоинства цвели на этой каменистой почве. Критский диалект с его древними пережитками и оборотами речи, со словарём, меняющимся от долины к долине, и акцентом, не замутнённым столицей, был неиссякаемым источником восторга и восхищения.

Их одежда, какой бы оборванной и залатанной она ни была, была символом той удали и духа, которые они так высоко ценят: чёрные сапоги до колен, мешковатые, плиссированные тёмно-синие штаны — у молодых скорее бриджи, — осиная талия перетянута скрученным поясом из тутового шёлка длиной в восемь футов, за который часто заткнут длинный кинжал с разветвлённой рукоятью из слоновой кости и чеканными серебряными ножнами; поверх всего — чёрная рубаха, а иногда синий жилет в обтяжку, как у тореадора, жёсткий от вышитых завитков. Чёрный шёлковый тюрбан с тяжёлой бахромой лихо закручен вокруг каждого лба. Затем идут патронташи и ружьё на ремне — принадлежности, часто сопровождающие облачения аббатов, монахов и священников, — а поверх них зимой — белый плащ с капюшоном. Завершает всё палка с загнутой рукояткой — никогда не посох, как на материке, — с таким количеством извилин вдоль древка, какое только удастся найти. Всё это, как ни истрёпано и поистрепано горной жизнью, ладно сидит и обтекаемо — облачение, в котором, как я хорошо знаю, невозможно не важничать. Эта бравада подчёркивается у стариков странным архаичным покроем их бород. Подстриженные под челюстью, они выдаются вперёд, как бороды древних воинов на вазах. Этот облик подчёркивался их обманчиво нахмуренными бровями и высокими, хищными, как у ястреба, переносицами. Свирепости этих изогнутых бровей противоречат глаза под ними. Они редко бывают настороженными и замкнутыми, как в Мани: настороженными, уверенными, широко раскрытыми, насмешливыми и открытыми, они пылают, как светильники. Всё в этих людях дышит живостью и энергией. Они сухощавы, пропитаны потом до костей, сильны и выносливы. Старики тверды, как окружающий их известняк, молодые быстры в горах, как гуроны, и необузданны, как горные козлы. Нигде в Греции качество левенти́ не проявляется столь явно. Это понятие охватывает целый ряд черт: молодость, здоровье, отвагу, задор, остроумие, живость ума и действий, искусное владение оружием, умение нравиться девушкам, любовь к пению и выпивке, щедрость, способность к импровизации манти́н — тех замысловатых рифмованных двустиший, где жало кроется во второй строке, — и «летать как птица» в быстрых и неистовых танцах. Левенти́ часто включает в себя виртуозную игру на лире. Это всеобъемлющая жажда жизни, любовь к жизни, полной опасностей, и готовность ко всему.

Несколько неожиданно этот переизбыток энергии и экстраверсии пронизан тончайшей, чутко настроенной чувствительностью, порой обидчивостью, когда неудача или пренебрежение, даже мнимое, способны омрачить весь мир и ввергнуть жертву в уныние и апатию, почти в изнеможение. Задача друзей — распознать эту душевную муку и изгнать её. Задача не всегда лёгкая. Этого затаившегося демона, напоминающего tribulatio et angustia из Псалмов, греки называют стенахория[5].

Но эта проблема действует и в обратную сторону: если скорбь поражает кого-то из нас, они распознают её симптомы с почти женской интуицией и пытаются с тактом и заботой разрешить её. И даже если они ошибаются в причине, эта доброта может смягчить следствие. Их потребность и талант к дружбе — это оборотная сторона непримиримой ненависти к врагам.

Стенахория застаёт их беспомощными, но с крупными бедствиями, что обрушиваются на них, они умеют справляться лучше - на помощь приходят вековые реакции. Потеря родича в горной стычке или карательном пожаре вызывает такое горе и ярость, которые поначалу необузданны, но жажда мести направляет их, а анестезирующие средства фатализма постепенно успокаивают. Критяне видят жизнь в трагических и героических тонах. К счастью, их чувство комического тоже сильно выражено. Они сверхъестественно быстро замечают смешные стороны вещей. Они схватывают суть и возвращают её в ином обличье. (Дар смеха в Греции становится ещё более примечательным, если подумать о её соседях. Турция, славянские государства, Албания и Южная Италия сплетают тёмный венок буквализма и скудости шуток…) Это благословение облегчало многие наши тяготы. Оно придавало чудесный задор тем долгим троглодитским посиделкам, которые, особенно зимой, часто держали нас взаперти.