Предлагаем к прочтению рассказ Александроса Пападиамантиса Ο ΚΟΣΜΟΛΑΪΤΗΣ/МИРЯНИН-МОНАХ. Рассказ написан в 1903 году. В переводе на русский язык публикуется впервые.
Когда-то его отец был зажиточным купцом в Пирее, потом пришли несчастья, и человек впал в бедность. Но даже если бы лавка и сохранилась с тех пор, вопрос, смог бы Стелиос иметь способность с выгодой продолжать дело после смерти отца. Он лишь немного выучился грамоте. Питал склонность к монашеству, посещал церкви, был уловлен духовными сетями иеромонаха Мефодия, который в то время пребывал в одном маленьком скиту на холме близ Афин. Стелиос стал довольно хорошо читать церковные последования. Он весь сотрясался, когда днем читал Синаксарий (Жития святых). Когда он пел малый Полиелей (псалом, все стихи которого заканчиваются фразой «ибо вовек милость Его», и отсюда получил название «Многомилостивый», как и многоламповый светильник, висящий посреди храма, который раскачивают в час, когда поётся этот псалом – прим. пер.), то тот, кто хотел пошутить — ибо и во время службы не переводятся в храме такие искушения — говорил: «Не раскачивайте полиелей; раскачивается Калoxеракис» (Калoxеракис — уменьш. от «калогерос», монах; игра слов: «калохе́ракис» и «калоцера́кис» — фамилия героя, означающая что-то вроде «хорошерукий» – прим. пер.).
Когда он публиковал в газете какое-нибудь маленькое рассуждение, подписывался: «Стилианос Калочеракис, журналист». В течение одного месяца он издавал в Пирее газету «Триумф» — религиозную, политическую и торговую.
Наконец, когда казалось, что Стелиосу суждено было однажды достичь предела своего предназначения в этом временном мире, некий опальный игумен со Святой Горы пришёл в Афины. Он не имел узких представлений тех строгих монахов, никогда не покидавших Гору, которые имеют обыкновение сурово отговаривать всякого юношу, приходящего с желанием облечься в монашеский сан.
«Мы, дитя моё, кого ты здесь видишь, мы — кающиеся, что пришли сюда, так уж получилось. Ныне монашеский чин в упадке. Ах! Ангельский сан, дитя моё, — великое дело… Видишь, как изображают монаха пригвождённым ко Кресту во всех притворах храмов, на Горе!.. Ступай назад в мир, дитя моё. С Богом! В путь мирный, чадо моё».
Но иначе думал бывший игумен, пришедший в Афины. Он имел похвальное честолюбие — делать прозелитов для (своего) Чина. Нашлось тогда десять или двенадцать юношей, питавших, по крайней мере им так казалось, склонность к монашеству, как они его понимали. К тому же не было нужды ни в великом обучении, ни в великом убеждении. Они были весьма ревностны и легко установили связь с бывшим игуменом. В следующем месяце вся ватага погрузилась на парусник в Пирее и последовала за иеромонахом на Афон.
Пошли они в монастырь Симмено́с (Эсфигмену), в самую северную оконечность полуострова. О! Великим испытанием было для них. Так они озябли, как только туда прибыли, так испугались величия религиозных собраний, точного порядка общежительной жизни, строгости тех старых монахов, что один из них, как он сам потом рассказывал, до такого уныния дошёл, что дьявол внушил ему мысль броситься с «аплотариа́н» (высокого балкона – прим. пер.) монастыря и покончить с собой…
В следующем месяце почти все — одиннадцать — снова погрузились в полдень в одной из бухт Дафни, и переправились обратно в Афины. Один только остался и надел монашеский сан, но и он, чтобы утешиться, вскоре вернулся в Афины и искал место церковного сторожа в одном из приходских храмов.
Что же касается Калочеракиса, то он отправился вместе с другими, питая высшее честолюбие. Он отправился туда, как он говорил, с явным условием, что его немедленно назначат секретарём монастыря. Невероятно, чтобы бывший игумен внушил ему такую мысль; возможно, он просто позволил ей питаться и не боролся с нею явно.
Таким вот образом у нас на родине ведутся всякого рода сделки. Но Калочеракис, сколько бы скудно грамоты он ни знал, было весьма сомнительно, получил ли бы он когда-либо похожую должность в монастыре Святой Горы, даже если бы целых двадцать лет пробыл там монахом. Добиваясь такого звания, он походил скорее на Главкона, сына Аристона, который возмечтал править городом Афин, вообще не изучив ни политических, ни экономических, ни военных дел… Да и многие другие, более способные, чем Калочеракис, были бы отвергнуты, если бы особенно происходили из свободной Греции.
* * *
Итак, он вернулся вместе с другими в столицу нашего Государства. Проводил жизнь в праздности. Посещал часовни. Помогал священникам в литургиях. С тех пор он стал подрядчиком священнодействий. Посещал дома «благочестивых», мужчин и женщин, кто ходил на религиозные собрания. Часто принимал угощения, обеды и т. п. Иногда собирал пожертвования — по поручению или без поручения. То оставался доволен, а чаще разочаровывался. Господин Микелис Валтис, местный домохозяин, почтенный старец, который чтил его своей дружбой, часто утешал его, видя расстроенным.
— Терпение и сила духа! — говорил ему.
Калочеракис больше всего бесился, когда слышал эту фразу. Но господин Микелис объяснил ему, что «дух» (гина́ти) не означает гнев, а означает ярость, что невозможно иметь терпение, если нет «силы духа», то есть сильной ярости.
— Ты должен научиться переносить искушение, — говорил ему.
Калочеракису случалось получать небольшие предоплаты в пять или восемь драхм на совершение литургии или всенощной, чтобы позаботиться о поиске священника, о свечах, просфоре, хлебосвятии (артокласии) и т. д. А затем, в назначенный день, он исчезал бесследно, не отдав отчёта и не использовав деньги по назначению. Присылал тогда жалобное письмо заказчикам и предоплатившим, написав, что он «сделал столько-то трудов» и т. д. Становился невидимкой и медлил с появлением.
Однажды на Пасху 189… года Благовещение пришлось на понедельник Светлой седмицы. В одной часовне должна была состояться всенощная на рассвете понедельника. Госпожа П…, владелица церкви, пригласила на ужин в свой дом вечером Пасхи двух монахов, которые должны были участвовать во всенощной, и Калочеракиса. Хорошо почтив пасхальный ужин, они спустились в храм, чтобы начать службу. Но Калочеракис исчез «по-французски», даже не попрощавшись, и пошёл спать. Он хорошо поел и выпил.
На этот раз он не позаботился написать даже жалобного письма. В эпистолярном жанре он вообще очень преуспевал. Отсутствующим, время от времени, из Афин, из малого кружка «благочестивых», он писал длинные письма, на четырёх листах бумаги, редкими и крупными буквами. Достаточно было, чтобы кто-то оплатил почтовые расходы и предложил обед.
В этих сочинениях он становился самим Синаксаристом и подражал стилю Агапия Критского. «Итак, брат, прошу любовь вашу нас поминать, и мы не перестаём вспоминать учёность вашу. И будьте братолюбивы, щедры, кротки и милостивы… Ныне в месте, где пребываете, соблюдайте экономию, ибо всё дёшево в провинциях…»
«Но ожидаем любовь вашу, чтобы совершить малое моление (параклисис) братиям (для незнающих поясняем, что под параклисисом он разумеет ювеци — мясное блюдо в горшочке), да выпьем и немного винца…»
* * *
Уже лет десять, всякий раз, когда речь заходила о возрасте, он говорил, что ему тридцать восемь лет. Брился два раза в неделю и имел белые усы. Видно, у него завалялась какая-то бритва ещё со времён отцовского благосостояния.
Говорил, что имеет два жилища — одно в городе и одно в деревне. Часто исчезал и снова появлялся. Говорил, что в Сеполия (район Афин- прим. пер.) его поселил жить один богатый его друг. Платил ли он за квартиру — неизвестно.
* * *
Вторую попытку стать монахом он предпринял в 188… году. Решил отправиться на один северный остров, где был игуменом некий афонит, человек с именем.
Господин Микелис сказал ему:
— Не годишься ты для тех мест… Был ты на Горе, и что понял? Ты для Монастыря Клейстов (Закрытых), для горы Амомон (Безупречных), то есть для Парнифы, для какого-нибудь места поблизости… Чтобы ты был наполовину в монастыре, наполовину в Афинах… Ты создан жить как мирской монах (космока́логерос)… Ты — мирянин-монах (космолаи́тис) и не более того…
Однако Стелиос его не послушал и отправился в монастырь на упомянутом острове. Пробыл он там три-четыре месяца — пока не прошла зима.
* * *
Он был рекомендован там одному священнику через одного знакомого в Афинах. Часто уходил из монастыря и отправлялся в дом священника погостить. Видя, что принимающая сторона имеет двух взрослых поповен (дочерей священника), весьма смазливых, с бестактностью спросил:
— Почему же ни одна из них не выходит замуж? Почему вы их не отдаёте замуж?
Никакого ответа ему не дали.
Обе поповны презрительно промолчали.
На следующий день священник закрыл свою дверь перед чужеземцем, который прибыл в те края, чтобы стать монахом, но задерживался в селе по ночам и, казалось, слишком интересовался мирскими делами.
* * *
Перезимовав как следует, Калочеракис вернулся в Афины. Тотчас же он обратился к одному своему знакомцу из кружка благочестивых, который работал в газетной редакции… Он просил его поместить в газету статью об отце Синесии, игумене Кинóвии (общежительного монастыря), где зимовал Калочеракис, якобы как о растратчике. Друг спросил его, ходил он туда, чтобы стать монахом, или чтобы выставить монахов на посмешище. Калочеракис ответил, что хотел «исправить положение».
Другой спросил его снова, думает ли он, что получил от Бога такое повеление и считает ли себя способным исправлять других.
— Именно, — начал Калочеракис. — «Наказывайте бесчинных…»
Другой прервал его, сказав прямо, что «он этим не занимается и не вмешивается». Калочеракис хотел ещё что-то сказать, но тот сделал жест нетерпения и оставил его.
* * *
Видя, что Калочеракис продолжает ещё бриться и не называет своего возраста, друзья начали над ним подшучивать. Поскольку окончательно монашество его не привлекало, хорошо бы ему решиться «войти в мир» и стать «попом с попадьёй». Сказали одной старушке, чтобы она нашла ему какую-нибудь пожилую, которая была бы «благочестивой» и хотела бы стать попадьёй.
— Если у неё и есть какой-нибудь грешок, до сих пор тайно сделанный, не беда, кира́ Рини́ (госпожа Ирина)…
— Что ты говоришь, христианин ты мой! — воскликнула добрая старушка.
— Ну, что мне сказать… Столько благочестивых, которые любят дела божеские, и чтобы никто не взял нашего друга Стелиоса?.. Неужели же никто не захочет стать попадьёй!
Стелиос, правда, преуспевал и в произнесении надгробных речей над усопшими для тех, кому было трудно найти других ораторов. Имел он в самом деле немалый риторический дар — в позе, в произнесении, во всём своём облике. Стиль не сильно отличался от эпистолярного, разве что было больше именительных абсолютных и несогласованных оборотов. «Итак, услышьте, благословенные христиане, как эта блаженная, вечно памятная покойница, имея страх Божий и воспитывая чад своих в наказании и наставлении Господнем, пришло ей время отдать общий долг. Посему и мы, ныне провожая её, возвратится она в землю, из неё же взята; и да скажем все с благоговением и страхом Божиим: Вечная память (трижды)…»
Таких надгробных речей было у Стелиоса в кармане много, достаточно было быть уверенным, что что-то перепадёт, хоть две драхмы или меньше… Но он был оратором не только для мёртвых. Был он и для живых.
На выборах 189… года он влез по самые локти и колени и вел борьбу, которую в своих речах называл, как и газеты той партии, «благороднейшей борьбой». Он ходил из кофейни в кофейню и произносил речи. Однажды, как он сам рассказывал, случилось с ним странное. От волнения, от великого красноречия, без всякой иной причины, когда он произносил речь в кофейне, внезапно, никем не тронутый, упал и пролежал без чувств около часа… Другие говорили, что он получил удар кулаком от какого-то подвыпившего инакомыслящего, сам того не заметив. Когда его подняли и он пришёл в чувства, он уже не помнил, по какой причине упал.
К счастью, партия победила и пришла к власти. Калочеракису обещали хорошее место, но не дали. Господин Микелис опять его утешал.
— Терпение и сила духа!
* * *
Стелиос преуспевал не только на выборах депутатов. Силён он был и на выборах игуменов.
Время от времени он исчезал на много дней и не приходил к своим друзьям, чтобы покурить наргиле и обсудить политику и религию вместе с Микелисом и прочими. Позже друзья узнали, что Калочеракис проводил дни в священном монастыре П.
Он сам говорил, что у него там родной брат-монах.
На Пасхальной неделе 19… года должны были состояться выборы игумена в том богатом монастыре. У бывшего игумена, который был обвинён в растратах, но оправдан за отсутствием безгрешного, который бросил бы первый камень, срок полномочий истёк. Кандидатами были он сам и другой его противник. Выборы должны были состояться в Фомино воскресенье.
В пасхальный понедельник Стелиос попрощался с друзьями и сказал им открыто, на этот раз, что отправляется в монастырь П., что будет работать на выборах, что он сильно за бывшего игумена и что его избрание считается обеспеченным.
Добавил много в защиту бывшего игумена, говоря, что он честен и свят, и что враги его оклеветали. Поделом же политике!
Друзья пожелали Стелиосу просто счастливого возвращения и ничего более не сказали. Настало Фомино воскресенье. Наутро все газеты написали о выборах предыдущего дня и их результате. Игуменом был избран не бывший, а его противник.
Калочеракис не показался ни в понедельник, ни на следующий день. Только в середине недели он появился — весёлый, радостный и весьма желающий угостить друзей.
— Что ты запоздал?… Ещё там был? — спросил его господин Микелис.
— Конечно… остался отпраздновать победную (викторию).
— Как же?! Ты же был с проигравшим!
— Жертвенные барашки, потроха и кокоре́ци (рулет из бараньих потрохов – прим. пер), и винишко в изобилии! — продолжал с воодушевлением Калочеракис, не отвечая прямо на замечание друга. — Мы там такое устроили! Не спрашивай!…
— Да! Но ты же был с проигравшим? — повторил снова Микелис.
— Когда я пришёл туда и увидел все как есть, — мужественно ответил Калочеракис, — я сразу понял, в чём дело… Мы сэкономили монастырю от трёхсот тысяч драхм… Леса, пастбища, каменоломни — всё хотел пустить на ветер бывший. Это была дьявольская фабрика!… И мы ему устроили…
И начал давать дальнейшие пояснения, из которых собеседники его поняли только одно, что Калочеракис переметнулся незадолго до выборов, или во время выборов, или даже после них.
— И что ты мог сделать? У тебя что, голос был? — сказал другой друг, ещё не говоривший.
— Я?… Голоса? Не голос!… И мой брат отдельно, который тоже голосует…
В конце беседы Калочеракис заявил господину Микелису, что ожидает назначения на оплачиваемую должность на службу в монастыре.
* * *
Несколько недель спустя Стелиос был назначен как бы «кунакчи́сом» (смотрителем гостиницы – прим. пер.) или надзирателем на одно подворье монастыря в городе.
Служба его состояла в том, чтобы ничего не делать. В то время он стал редко показываться и отговаривался тем, что у него много «приёмов» и много хлопот на Подворье.
Не прошло и двух месяцев, как его сняли с должности.
— Это было неизбежно, — объяснил он тогда друзьям. — Раз на каждое место в монастыре находятся двадцать, тридцать требовательных кандидатов… Больше месяца или пяти недель никто на месте не держится; его сразу же снимают, чтобы пришёл другой. «Сегодня мой черёд, завтра другого, и никогда ничей не бывает постоянным».
— Э! Что ж поделаешь? Терпение и сила духа, — сказал ему господин Микелис. — Что ты потерял? Мирянином-монахом был и мирянином-монахом остался.
(1903)
