Представляем вторую часть третьей главы книги Патрика Ле Фермора – “Румели”. Глава называется “Дилемма эллина и ромея. Посещение Крита”. На русском языке публикуется впервые.
Несмотря на промежуточное великолепие Византии и бедствия иноземного господства, сознание происхождения от прославленных предков древнего мира сохранилось, пусть и смутно, даже среди самых скромных ромеев. Все это для современных греков заключено в слове «эллины». Хотя время у неграмотных могло загнать это чувство в подсознание или свести его к неактуальности устаревшей легенды, оно всегда было там; даже несмотря на то, что обстоятельства на века изъяли это слово из общего обихода. Ученые и литераторы, число которых, к сожалению, сократилось, сохранили это наследие, и когда турки наконец были изгнаны, возродилась не Восточная Римская империя с центром в Константинополе, а Эллада со столицей (после периода колебаний) в Афинах. Купол Святой Софии отступил — (не очень далеко; он все еще маняще парит в сознании всех греков) — а Парфенон, пренебрегаемый многие века, воспарил как новая путеводная звезда их национальной жизни; и не как византийцы или ромеи начали греки, возможно, протирая глаза от удивления, свою новую жизнь, а как эллины. Это можно сравнить с возрождением старого, забытого, но подлинного титула, долго находившегося в бездействии. Ромейство, как мы видели, обладало остротой привычного и непосредственного; эллинизм обладает очарованием идеи. Это два аспекта одного и того же.
Трудно было бы зажечь кровь английского дорожного рабочего именами Боудикки, Карактакуса или Кадвалладера, или французского бакалейщика — именем Верцингеторикса. При возрождения Греции жители внезапно, так сказать, были взяты в руки правителями и поэтами-эллинистами, учеными и профессорами, обучавшимися в университетах Запада, и познакомились с целым музейным собранием забытых мраморных родственников. Они были польщены; они также были охвачены застенчивостью. Эти боги, философы, полководцы и герои внушали им благоговейный трепет. Они всегда знали о своих великих сородичах в смутно осознаваемой манере; даже если единственным, кого они знали по имени, был Александр Македонский, эта связь была источником смутной гордости. Древние теперь преподносились как образцы для подражания, почти как конфуцианские объекты культа. Современным грекам, думали новаторы-классицисты, нужно лишь принять их близко к сердцу, чтобы начались соревновательные новые Золотые века, которые затмят правление Перикла.
Трудно винить их. Они жили в эпоху чудес. Свершилось чудо освобождения. В недавнем ромейском прошлом было многое, что можно было критиковать, много чуждых наростов, которые нужно было соскоблить, образов мысли, которые нужно было искоренить, и примесей, которые нужно было очистить от благородного греческого языка… Им было слишком рано понимать, что происхождение их соотечественников от древних греков (и от греческого прошлого, гораздо более отдаленного, чем V век до н.э., который они произвольно выбрали в качестве отправной точки) более убедительно подтверждалось сотнями скромных обычаев и суеверий, казавшихся их наставникам отсталыми и варварскими, чем довольно милыми неоклассическими лепными зданиями, которые начали появляться в Афинах. Они не могли понять, что презираемая димотика была законным наследником речи древних, в то время как «чистый» диалект, на котором они писали — ибо кафаревусы никогда не слышали на человеческих устах* — был, при всем своем благородном происхождении, мертв, как камень. Возможно, слова «Эллада» и «Эллин» звучало для них в тот момент так же неловко и неестественно, как «Британия» и «британский» до сих пор звучат, спустя примерно столетие империи и содружества, для жителей Британских островов: слова, используемые только монархами, политиками, сотрудниками паспортного контроля, журналистами, американцами и немцами; и больше никем; уж точно не валлийцами и корнуоллцами, единственными островитянами, имеющими на них право; только, и совершенно правильно, жителями Бретани.
Древние были предметом гордости; они также были причиной для самоупреков. Как могли греки соперничать с этими античными воскресшими чудесами? (Как может кто-либо из нас?) Их неполноценность указывала на безнадежный упадок; эти каменные лица были постоянным укором. Для одних — вдохновение, для других они были источником замешательства, а для некоторых — предметом обиды, почти гнева: почему бы не взорвать Парфенон? Новые веяния, казалось, ставили под сомнение все Ромейство, все, что делало жизнь стоящей. Во всяком случае, ромейский Пантеон был полон. Дух Византии витал там, и Константин, и Елена, и Василий Болгаробойца, и последний Палеолог; целая призрачная процессия императоров, чей Город все еще был в рабстве. Там также были Девы, святые и мученики Православия: их лампады горели во всех домах; их фрески, потемневшие от ладана и затуманенные поцелуями тысячи лет, покрывали стены их церквей. Это раскрашенное воинство любили не за мистическое значение, а за чудеса, которые они творили, и за их призрачную помощь в темные дни. К ним добавились горные вожди и морские капитаны Войны за независимость: Колокотронис, Караискакис, Афанасиос Дьякос, Миаулис и Канарис, и многие другие. Эти усатые герои были ромеями до мозга костей. Апофеоз увенчал их; им принадлежали ятаганы, длинные ружья и брандеры, которые освободили Грецию от турок. Леонид и Мильтиад, тем временем, могли позаботиться о себе. Они совершили храбрые подвиги против персов, как говорят. Но это было так давно.
* Это не совсем так. Я однажды слышал попытку говорить на нем, незабываемо, один раз, от игуменьи в Мистре; произнесено было гнусаво и с запинками и полно удивительных ошибок. Это было очень странно. Существуют и другие случаи, все они упоминаются и имитируются как крайние проявления педантичной нелепости и всегда вызывают смех. В этом есть несообразность Платона в цилиндре и с зонтиком.
И все же невозможно не испытывать тайного уважения и симпатии к этому иератическому мандаринскому языку со всеми его эвфуистическими искусственностями и архаичным синтаксисом. Кафаревуса даже использовалась время от времени (подвиг неестественной виртуозности) как средство для поэзии; некоторые стихотворения Калвоса обладают странной искусственной красотой, и есть элементы кафаревусы у Кавафиса хитроумно расположенные кусочки китового уса в более гибкой димотике. Он сложен и неприступен, но он точен: незаменим, утверждают его защитники (что его противники яростно отрицают), для юридических, научных или математических определений. Кафаревуса — это дорогой потертый футляр из кожи с потускневшим вензелем, в котором хранится набор геометрических инструментов: жесткие раздвижные делители и циркули, аккуратно уложенные в свои плюшевые гнезда. Димотика — это повседневный инструмент — лопата, тесло или серп — лезвие истонченное и острое от точки и блестящее от оселка; и деревянное топорище, смягченное потом и гладкое от патины многих поколений рук, лежит в ладони с удобным балансом. Приверженность этим двум языковым формам приводила к беспорядкам на улицах Афин, к кровопролитию и даже смерти.
Спасибо