Патрик Ле Фермор. Румели. Глава 3. Дилемма эллина и ромея. Посещение Крита. Часть II

Когда Греция обрела свободу, старое имя «эллин» вновь возобладало, а «ромеос» вышел из употребления среди возрожденцев. Сегодня эти два слова несут определённые и различные оттенки смысла. «Эллин» — это слава Древней Греции; «ромейский» — блеск и прежде всего скорби Византии. «Эллинизм» символизируют колонны Парфенона; Византию, имперский золотой век христианской Греции, — великий купол Святой Софии. Если бы пришлось найти эмблему для более сложного значения слова «Ромиоси́ни» — Ромейского Мира, «Ромейства», — возможно, это по-прежнему была бы Святая София. Но Святая София превращена в мечеть, заполненную тюрбанами и обрамленную минаретами, со всеми ее мозаичными святыми, скрытыми под побелкой и гигантскими кораническими надписями оккупировавших ее турок; в то время как греки, изгнанники на собственной земле, совершают свои обряды в более скромных святилищах.
Несколько лет назад я спросил известного греческого писателя Георгия Теотокаса, почему слово «ромиос» в определенных контекстах имеет уничижительный смысл. Он долго размышлял, а затем сказал: «Полагаю, потому что оно означает наше грязное белье. Einai ta aplyta mas…» В этом второстепенном значении оно не только вызывает в памяти трагедию Падения, но и беспомощность подчинения, а также те нити турецких обычаев, которые неизбежно, за века оккупации, вплелись в ткань греческой жизни. Оно намекает на уловки и компромиссы, с помощью которых более умные греки перехитрили своих угнетателей. При османах у греков остались только греческая православная церковь и их собственный ум. И они использовали их с определенной целью. Вселенский Патриарх, единственный посредник султана с его христианскими подданными, удерживал греков вместе, как семью, в ожидании лучших времен. Турецкое пренебрежение языками и их неискушенность в переговорах позволили грекам-фанариотам, в качестве драгоманов Блистательной Порты, играть значительную роль во внешней политике Империи. Греческие фанариотские князья правили как наместники с вассальных престолов Молдавии и Валахии, греческие банкиры занимались финансами, греческие горцы — арматолы — «охраняли» горные перевалы, греческие моряки служили на военных кораблях турецкого флота (В качестве уступки за эти услуги, греческие суда с
острова Гидра и с других островов осуществляли всю торговлю в Средиземном море).

Большинство из них тайно трудились, чтобы облегчить участь своих соотечественников. Администрация была свирепой, но также ленивой и коррумпированной. В таких условиях хитрость и компромисс становились добродетелями. Гибкость и острый ум были ключом к выживанию и путем к богатству. (Можно сказать, рожденные в серале (гарем – прим. пер.), они знали все его закоулки.) Вот где слово «ромиос» начинает обретать свое уничижительное звучание. Оно подразумевает, что после изгнания врага остался осадок тех коварных уловок, с помощью которых греки веками его перехитряли – оружие, теперь направленное против собственных соотечественников. Поддерживаемые необузданными обычаями гор, они тормозили плавное функционирование возрожденного и суверенного государства. Действительно, фразы «Ρωμαϊκά πράγματα!» и «Ρωμαϊκές δουλιές!» — «ромейские дела!» и «ромейские делишки!», всегда сопровождаемые серией неодобрительных щелчков языком, означают «неряшливое ведение дел» или, что еще хуже, «грязные делишки».
Турецкая оккупация — это бескрайнее чистилище. Но она полна удивительных историй о хитрости, достойной Одиссея, плутовских приключениях и искусном использовании хаоса. Изобилуют сказания о головокружительных карьерах и дальних скитаниях в поисках удачи, которые могут поспорить с чем угодно из «Жиль Бласа», «Хаджи-Бабы» и «Тысячи и одной ночи». Ромейство в его самом скромном и самом комичном проявлении воплощено в теневом театре Карагёза. Считается, что эта захватывающая драматическая традиция зародилась в Китае; во всяком случае, она веками господствовала во многих землях от Маньчжурии до Адриатического моря, и в каждой стране она приспосабливалась к идеям и нравам жителей. В некоторых частях Востока она была раблезианской и непристойной. У греков она приобрела живой, остроумный, иносказательный характер. Она стала глубоко и неотъемлемо греческой.
Актеры — это прозрачные силуэты, вырезанные из верблюжьей шкуры, раскрашенные, с подвижными сочленениями, которыми управляют невидимый кукловод и его подмастерья с помощью длинных стержней, которые прижимают и оживляют фигуры на натянутом белом льняном экране, подсвечиваемом сзади. Действие, часто украшенное дворцами, мечетями и «скраплио» (особняками), происходит в Константинополе или в оккупированной Греции в любое время последних двух-трех столетий. Одноактные пьесы, исполняемые там, которых насчитывается более сотни — это устоявшийся канон, немного варьирующийся в зависимости от мастерства и воображения кукловода — стремятся только развлечь; но они делают гораздо больше: с помощью комедии, карикатуры, пародии и фарса они изображают всю ромейскую дилемму.
Главный герой и антигерой — сам Карагёзис. Он является воплощением обнищавшего и угнетенного райи; его дом — деревянная хижина, готовая рухнуть. («Хижина Карагёзиса» по всей Греции является синонимом лачуги.) Он маленький, лысый и горбатый; одна его рука, способная передать всю гамму греческих жестов, неестественно длинна — пережиток фаллоса, который играет такую непристойную роль в арабском театре Карагёз. Оборванный, босой, неграмотный, проворный и изворотливый, он быстрый, дерзкий и забавный говорун, и его речь полна комических ошибок. Хотя он охотно ворует — Ρωμαϊκά πράγματα!! (Ромейские дела!) — его часто ловят; он попеременно то смел, то робок, искусен в уловках и переодеваниях, изменчив, беспокоен, жизнестоек, вспыльчив и драчлив, легко впадает в уныние, быстро приходит в себя. Его планы почти всегда идут наперекосяк и приносят град тумаков. Разговаривая, прыгая, жестикулируя, споря, он носится среди своих высоких и более статичных собратьев-теней с беспокойством светлячка. Каким бы абсурдным и чудовищным ни было его поведение, мы всегда на его стороне. Он очень симпатичен – комический Давид в окружении Голиафов. Маленький человек, брошенный вызов невыносимым обстоятельствам, соответствует чему-то в каждом из нас; булавка, снова и снова протыкающая воздушные шары тщеславия и самомнения; он — совершенное проявление страсти греков высмеивать себя и друг друга. Смех зрителей направлен через него на них самих, и они это знают (Несколько дней назад я рассказал о распространенности этой греческой черты Нико Гике – художнику. Он сказал: «Они больше ничего не делают»). Он — сущность Ромейства.

Итак, Карагёзис — Ромей. Но «Ромей» охватывает более широкое поле, чем освещенный свечами четырехугольник, ограничивающий его выходки. Как мы видели, это слово вызывает в памяти призрачное великолепие Византии, горести рабства, «грязное белье» и нелепости теневого театра. Оно также несет в себе значение, свободное от какого-либо грустного или уничижительного подтекста. Оно вызывает чувства тепла, родства и привязанности, общности истории, солидарности в беде, разделения одних и тех же опасностей и стремлений, пребывания в одной лодке. Это эмблема принадлежности к одной семье, вещь, устраняющая притворство, объяснения и извинения. Грек, узнавая другого грека в беде, изгнании или эмиграции, приветствует его как собрата-ромея, угощает бесплатной едой, предлагает ночлег и протягивает руку помощи.

Продолжение следует >>