Представляем следующую часть второй главы книги Патрика Ле Фермора – “Румели”. Глава называется “Монастыри в небесах”. На русском языке публикуется впервые.
Мы добрались до Святого Варлаама другой тропой, через гладкое плато скал, где нашли Виссариона, гоняющегося за кобылой игумена, которая сорвалась с привязи. Преследуемые видениями бедного животного, падающего в пропасть, мы помогли ему поймать ее и отвести обратно в стойло, и затем все втроем поднялись в монастырь вместе.
Сидя вечером с двумя монахами у окна в гостевой келье, я спросил, как святой Афанасий Метеорский вообще смог взойти на Широкую Скалу. Виссарион посмотрел на игумена, а затем в окно.
«Говорят, — заметил он неуверенно, — что он прилетел туда на спине орла…»
Отец Христофор открыл свою табакерку. Он сам готовил нюхательный табак из толченого табака, трав и специй. Он пах, как пот-пурри (смесь из сухого растительного материала, издающая приятный и сильный аромат).
«Так говорят», — повторил он рассеянно и взял большую щепотку.
Виссарион начал описывать свое путешествие из Греции на Ближний Восток на подводной лодке.
________________________________________
Монастырь Святой Варвары, или, как его чаще называют, Руссану, выступает из склона котловины, которую грубо опоясывают более высокие шпили Метеор, на остром наклонном лезвии скалы. Он столь же компактен, как ласточкино гнездо. Каменная кладка и сама порода незаметно сливаются, и монастырь плывет в воздухе, словно маленькая Дунайская крепостица; расширяясь под карнизом кольцом деревянных балконов на подпорках, его черепичная кровля вздымается в центре к изящному куполу. Мы спустились широким полукругом от подножия Святой Варвары и стали спускаться по склону холма через заросли тимьяна, цистуса и тамариска. Расщелина между утесом Руссану и соседним выступом массива перекрыта узким железным мостом, который тянется, как трамплин, от вершины крутого треугольника каменных ступеней, построенных на склоне горы, до двери монастыря. Отец Хризанф, последний монах Святой Варвары, умер там давно, и теперь это место обитания маленькой общины монахинь. Две из тех, кто там жил, встретили нас при входе и провели в золотистое пустое пространство с низкими деревянными потолками и волнистыми полами, чьи истертые доски были перекинуты от стены до стены столь же ненадежно, как паутина. Все дрожало при малейшем шаге. Свет, льющейся через широкие окна с балконами и из щелей в деревянных стенах, напоминал свет на палубе парусного судна под тентом. Огражденные лестницы поднимались к еще более высоким ярусам над головой и исчезали через люки в недрах монастыря. Часовня, небольшая комната с каменным полом, с возвышающимся на четырех столбах кубическим объемом, несущим блюдцеобразную впадину, чью черепичную выпуклость мы видели сверху, встроена в деревянные конструкции монастырских построек. Сцены Страшного суда и мученичеств, более кровавые, чем любые, что я видел (4) , покрывали стены нартекса. Но внутри был изображена вся вселенная. Разворачивались моря и горы, леса, населенные странными обитателями, целый зоопарк: павлины с распущенными хвостами, верблюды, львы, антилопы, змеи, виверны и гиппогрифы. Драконы пересекали небо, испуская дым из ноздрей, словно небесные письмена, а стихии были представлены сосульками, грозовыми тучами, градом, дождем, льдом и снегом. Равноденствия, затмения, солнце, луна и планетная система соединялись в сужающемся кольце над поясом зодиака. Области рая, населенные престолами, господствами, силами и многокрылыми серафима, восходили по барабану купола в небесных зонах к высокому золотому образу Вседержителя.
Несмотря на их простоту и мягкость, в двух монахинях Русану почти не чувствовалось западного монастырского отчуждения, замкнутого и потупленного хранения взора. Лица под черными платочками были круглыми, как яблоки, и они обращались к тебе «дитя мое» в свойственном грекам Familiar и дружеском стиле. Мать Екатерина, игуменья, устроилась на одном из солнечных подоконников, со вздохом развернула своё шитьё, в то время как сестра Кириаки готовила еду на маленьком столике — питту, салат из лука и помидоров, и на каждой сложенной салфетке — по буханке хлеба, на корочке которого была оттиснута монограмма с инициалами Господа нашего и крест святого Константина с Мульвийского моста с его вестью о победе. Разглаживая рукоделие на коленях, мать Екатерина рассказала нам, что монастырь был основан пятьсот шестьдесят лет назад русской княжной Мариной. Она мало что о ней знала, кроме того, что та бежала из России, когда была еще прекрасной девушкой, и поселилась здесь монахиней до конца своих дней. Я размышлял, кем же она могла быть — потомком Рюрика или дочерью какого-нибудь великого боярина из Киева или Новгорода (5) . Пока мы ели, они расспрашивали нас об Англии; она за морем? Америка — это часть Англии, как Фессалия — часть Греции, или наоборот? Сестра Кириаки поинтересовалась, есть ли в Англии монахини. Прежде чем мы успели ответить, игуменья заговорила с мягким укором.
«Конечно, есть, тысячи и тысячи их. Если они есть в такой маленькой стране, как Греция, вы думаете, их не будет в таком великом месте, как Англия?»
Далеко внизу под окном дорога вилась среди скал к краю равнины, лишь фрагмент которой был виден сквозь проход между Метеорами. Маленький монастырь Святого Николая, разрушенный и пустой, и первое пристанище Святого Варлаама ветшали на своих вершинах. Затем скалы закончились, если не считать внезапного их возобновления у берега Пениоса, где массивный сине-серый утес поднимался, словно кит, греющийся на солнце орел, к которому вскоре присоединилась его подруга, лениво парил вокруг основания скалы Святого Варлаама, их неподвижные перья почти касались обрыва. Полуденное солнце било по их недповижным крыльям и протягивало их длинные отвесные тени вниз по скале. Я повторил слова Виссариона о пути Метеорита. Сестра Кириаки была изумлена. «Только подумайте, — сказала она, с удивлением крестясь, — на орлиной спине!»
«Ну, он был святым, — сказала игуменья, с уверенностью вдевая нитку в иголку. — Как же ему еще путешествовать?»
Для человека, привыкшего к дисциплине и тихой деятельности монастырей Католической церкви (той суровой системе, предназначенной для организации монашеской жизни так, чтобы ее главная цель могла осуществляться в большем мире и безмолвии), многое в монашестве Востока, и особенно в этих сократившихся общинах на Метеорах, кажется бессистемным и импровизированным. Но если вспомнить, что едва ли дюжина монахов населяет ныне регион, который когда-то был домом для многих сотен, это становится более понятным. Иностранные путешественники наблюдали симптомы упадка сто лет назад (6) . Теперь даже в обитаемых монастырях осталась лишь горстка, возможно, всего несколько монахов, один-два крестьянина, посвятивших себя служению монастырям, и небольшое кочевое население пастухов. Лучшее представление о православном монашестве, каким оно должно было быть в свой расцвет (хотя и здесь заметны симптомы упадка), безусловно, следует искать в великих монастырях на склонах Афона и у обитателей уединенных скитов, доступных только на весельной лодке и по веревочной лестнице, вырубленных в лице горы высоко над волнами Эгейского моря.
Монастырь Святого Стефана — самый доступный из Метеор, и, возможно, по этой причине его скала одной из первых стала пристанищем для аскета — отшельника по имени Иеремия в XII веке. Хотя это одна из самых высоких скал, лишь маленький подъемный мостик отделяет его увитые плющом стены от горного массива. Мощеная булыжником тропа, уходящая вверх, провела нас наискосок от входа под темным сводом во внутренний двор. Место, за исключением довольно молодого монаха, который откликнулся на наше дергание колокольного шнура, казалось безлюдным. Булыжники, деревянные галереи и фиговое дерево с увядающими листьями были погружены в солнечный сон, и лишь под вечер мы осмотрели здания. Церковь Святого Харалампия конца XVIII века после теснящихся фресок, к которым мы привыкли, казалась странно голой и пустой. Не было в ней ничего, кроме прекрасной эпирской резьбы по дереву на иконостасе и троне, где в вырезанной листве можно было разглядеть кадящих арапчат и журавлей со змеями в клювах. Церковь хранит главу Святого Харалампия, дюйм темени которого виден сквозь серебряную оправу реликвария. По мастерству исполнения он похож на ларец, в котором монахи Преображения хранят фрагменты Животворящего Креста, Губки и Плащаницы. Метеоры богаты реликвиями, облачениями, митрами и украшенными драгоценностями посохами, а также рукописями, хрисовулами и кодексами, многие из которых великолепны. Я помню, как до войны с восхищением изучал детали их иллюминирования. Большинство из них долгое время оставались скрытыми в тайниках военного времени; некоторые находятся в Национальной библиотеке (7).
Старая церковь Святого Стефана после выбеленных стен Святого Харалампия казалась невероятно древней: темная, низкая базилика, стены которой когда-то были полностью покрыты охристыми и закопченными росписями. Надписи на стенах упоминают раннего благотворителя монастыря, Митрофана, и позднего реставратора, жившего в начале XVI века, по имени Иоанн из Кастраки. Церковь, должно быть, была построена в XIV веке, став преемницей первоначальной обители Иеремии. Согласно преданию, ее великий благотворитель, Андроник Палеолог Младший, останавливался здесь на некоторое время в 1333 году. Монастырь и церковь были разграблены итальянцами, которые унесли колокола; пули из немецких пулеметов и минометные снаряды, выпущенные с равнины из-за подозрения, что монастырь укрывает партизан, пробили восточную стену церкви и разрушили почти все фрески XIV века, фрагменты которых вместе с разбитыми деревянными конструкциями теперь лежат на полу жалкими грудами щебня. Написанные фреской черты основателя, Антония Кантакузина, — одно из немногих настенных изображений, уцелевших после этой атаки. Очертания тусклого образа князя проступили при свете свечи, которую держал в дрожащих пальцах игумен.
4. За исключением, возможно, тех, что в церкви Святого Николая на острове в озере в Янине.
5. Слова игуменьи — единственное упоминание о ней, которое я когда-либо находил. Возможно, я не ознакомился со всеми источниками. В записях говорится, что Русану (слабый русский оттенок в названии которого игуменья приписывала этой сомнительной гиперборейской основательнице) был учрежден монахами Никодимом и Венедиктом — очень странное имя для православного монаха — в 1380 году и восстановлен в 1545 году двумя монахами из Янины, Максимом и другим (и последним) Иоасафом. Похоже, он всегда был мужской обителью.
6. «Монастыри Леванта» достопочтенного Роберта Керзона и «Экскурсия в Турецкую Фессалию в 1858 году» Леона Эзе являются наиболее интересными из многочисленных описаний.
7. Когда Фессалия была освобождена от турок, монахи и окрестные крестьяне подняли оружие, чтобы противостоять попыткам афинских властей перевезти их рукописи в Афины.
