АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС

Η ΣΤΑΧΟΜΑΖΩΧΤΡΑ

Рождественский рассказ

Сильно изумилась соседка Зербиньо, когда в день Рождества Христова 187… года увидела тётку Ахцицу в новой намитке (головной убор – прим.пер.), а Старика и Хозяйку — в чистых рубашонках и новых башмаках.
А между тем всем было доподлинно известно, что тётка Ахцица видела, как приданое её дочери продали с молотка за долги непутевого зятя. Была она одинокой вдовой и кормила двух сирот-внуков, перебиваясь разными подработками. Она (будь оно не ладно!) из тех, кому нет счастья на этом свете. Соседка Зербиньо соболезновала лишениям старухи и двум сиротам, но разве была она сама так богата, чтобы стать им помощницей и утешительницей?
Счастливцем был покойный, дядя Михалис, потому что ушёл на тот свет раньше, чем его супруга Ахцица, не увидев бедствий, постигших её после его смерти. Был он доброй души, царство ему небесное! Оба её беспутных сына, Георгий и Василий, утонули, когда их шаланда затонула зимой 186… года. Та баркетта (парусная лодка – прим. пер.) пропала со всеми, какой ужас, какая горесть! Такого страха не пожелаешь любой доброй христианке.
Третий же, её сын, »сюртук» (уничижительное прозвище для уехавшего за границу на заработки, от «суртуки» — пиджак по-турецки – прим. пер.), пропащий человек, уехал за границу и находился, говорили, в Америке. Отрёкся от своих. Видала ли она его? Слышала ли о нём? Иные земляки говорили, будто женился он в тех краях, и взял, мол, франку (φράγκα — франкская, здесь в значении «европейская», «западная» – прим. пер.). Мол, англичаночку, белокожую, что и по-гречески говорить не умела. Дай Бог, чтобы не хуже было! Что и говорить, разве станешь проклинать дитя своё, плоть свою, кровь свою?
Дочь её скончалась при вторых родах, оставив ей двух сирот в наследство. Муж её, примак, был ещё жив (чтоб ему сквозь землю провалиться!), что за хозяин, преуспел, нечего сказать! Картёжник, пьяница и с другими доблестями. Говорили, будто женился в другом месте, чтобы на шею себе ещё больше народу посадить, бессовестный! Экие мужчины!.. И она такого же зятя нажила, да зятя (чтоб ему пусто было!).
Что поделаешь, она из последних сил старалась как-нибудь прокормить двух сирот. До чего жалки, бедняжки! В разное время года она собирала травы, ходила на подёнщину, собирала маслины, служила в гостинице. Собирала коумару (плоды земляничного дерева – прим. пер.) и гнала из них водку. Какие-то выжимки оттуда, несколько початков кукурузы отсюда — всё шло в дело. Потом в октябре, едва открывались маслобойни, брала она нечто вроде скребка, полуметровый кувшин из белой жести, и обходила потокя (желобы маслобойни для стока масла – прим. пер.), где скапливались отходы от выжимки масла, и собирала мургу (густой осадок оливкового масла – прим. пер.). Этим способом она запасала на весь год масло для своей лампады.
Но главный доход тётки Ахцицы проистекал от сбора колосьев. В июне каждого года она садилась на корабль, плыла за море и высаживалась на Эвбее. Она презирала обидное прозвище «каравомени» (корабельщица – прозвище с уничижительным оттенком для женщины, ходящей на судне – прим. пер.), что швыряли ей вслед другие женщины, ибо ещё считалось зазорным, чтобы женщина плавала по морям. Там, вместе с другими бедными женщинами, она занималась собиранием колосьев, падающих со снопов жнецов, с возов и телег. Каждый год местные мужики и деревенские ребятишки бросали им в лицо насмешку: «А! Побирушки! Опять эти побирушки приплыли!» Но она смиренно склонялась, терпеливая, безмолвная, собирала те крохи с богатой жатвы той земли. Набирала три или четыре мешка — целое годовое пропитание для себя и для двух сирот, которых на это время оставляла на попечение Зербиньо, и, отплывая, возвращалась в своё приморское селение.
________________________________________
Однако в нынешнем, то есть в том году, неурожай поразил Эвбею. Неурожай в оливковых рощах на малом острове, где жила тётка Ахцица. Неурожай на виноградниках и на кукурузных полях, плохой урожай на земляничных деревьях, неурожай повсюду.
Затем, поскольку беда одна не приходит, суровая зима обрушилась на те северные края. С ноября месяца, почти без южного ветра и без дождя, начался снегопад. Едва прекращалась одна метель, как начиналась другая. Порою дул сухой северный ветер, ещё сильнее сковывая снега, которые не таяли в горах. Ждали и другого ненастья.
Старуха едва успела наносить на своих плечах из оврагов и лесов несколько вязанок сухих дров, каких едва хватило бы на две или три недели, как наступила суровая зима. Около середины декабря едва наступила короткая оттепель, и робкие солнечные лучи позолотили высокие кровли, тётка Ахцица побежала в рощу, чтобы успеть принести хоть немного дров. Но на следующий день зима обрушилась с новой свирепостью. До самого Рождества ни одного ясного дня, ни просвета в небе, ни луча солнца.
Могучий и леденящий северный ветер, «снегодуй», задул в канун святого дня. Крыши домов были завалены слежавшимся снегом. Обычные уличные забавы и игры в снежки прекратились. Та зима была не для игр. С черепичных крыш, будто спелые плоды, свисали сосульки в пядь длиной, которые местные сорванцы уже не имели охоты грызть.
Вечером 23-го “Старик” пришёл из школы вне себя от радости, ибо с завтрашнего дня начинались каникулы. Прежде чем снять фу́лаку (вещмешок для школьных принадлежностей – прим. пер.), “Старик”, проголодавшись, открыл дверцу шкафа, но не нашёл там и хлебной корки. Старуха куда-то вышла, возможно, в поисках хлеба. Несчастная “Хозяйка” сидела, съёжившись у очага, но очаг был холодным. Она копошилась в золе, полагая в детской своей простоте (ей было всего четыре года, бедная девочка), что очаг всегда должен согревать, даже если не горит. Но зола была сырая. Капли воды, от снега растаявшего быть может, благодаря пробившемуся на мгновение, лучу солнца, просочились сквозь дымоход. “Старик”, которому было всего семь лет, готовый заплакать оттого, что не находил ни крошки для утоления своего голода, открыл единственное окошко, высотой в три пяди. Весь домишко, низкий, полуземлянка, имел вышину не более двух саженей от земли до кровли.
“Старик” приставил табурет к каменному подоконнику, взобрался на него, опёрся левой рукой о открытую створку окна, отважно вытянулся к крыше, протянул правую руку и отломил одну сосульку, из тех, что висели на карнизе. Сосал он её медленно и с наслаждением и давал “Хозяйке”. Голодали бедняги.
________________________________________
Старуха Ахцица вернулась вскоре, неся нечто завёрнутое в подол. “Старик”, который по детскому опыту знал, что никогда просто так подол у бабушки не бывал полон, подпрыгнув, бросился к ней, запустил руку и издал радостный крик. Добрая, хоть и суровая подчас бабушка сумела раздобыть в тот вечер кусок хлеба , — кто знает, ценой каких унижений и скольких униженных просьб!
И чего только она не претерпела бы, от какой жертвы не отступила бы ради любви к этим двум детям, что были для неё вдвойне детьми, ибо были детьми её родного дитяти! Однако не желала она показывать им свою слабость и не баловала их лаской. Мальчика звала “Стариком”, ибо он носил имя её покойного мужа, дяди Михалиса, чьё имя ей было больно слышать или произносить. Бедную девочку ласково звала “Хозяйкой”, и иногда «словно как барышня заброшенная», не допуская, чтобы услышать имя Аргиро, имя её дочери, что перешло по наследству к сироте, когда та скончалась в родах. Кроме этого, ласкового прозвища, не оказывала она никакой иной показной нежности двум бедным созданиям, но лишь практическую заботу и защиту.
Бедная старуха постелила для двух сирот, чтобы те уснули, прилегла и сама рядом с ними. Велела им дуть под одеялом, чтобы согреться. Пообещала им, сама веря в это, что завтра Христос принесёт дрова, и хлеб, и горшок, кипящий на огне, и заснула только далеко за полночь, размышляя о горькой своей доле.
________________________________________
Утром, после литургии (была канун Рождества), отец Димитрий, её приходской священник, неожиданно появился у дверей убогой хижины:
— С праздником, — молвил он ей улыбаясь.
С праздником! Ей? Она не ждала чего-либо такого.
— Получил я письмо для тебя, Ахцица, — прибавил старый священник, стряхивая снег с рясы и шали.
— Милости просим, батюшка! Кабы был у меня огонь, — прошептала она про себя, — или угощение, и водка, чтобы принять его?
Священник поднялся по четырём ступенькам и, войдя, уселся на табурет. Он поискал за пазухой и извлёк большой конверт со множеством разных печатей и марок.
— Письмо, говоришь, батюшка? — переспросила Ахцица, едва начав понимать, что говорит ей священник.
Конверт, что он извлёк, был распечатан с одного конца.
— Вчера пароход пришёл, — повторил священник, — мне только сейчас его принесли, как только я вышел из церкви.
И, запустив руку внутрь конверта, извлёк сложенный лист.
— Письмо это ко мне, — прибавил он, — но касается тебя.
— Меня? меня? — повторяла поражённая старуха.
Отец Димитрий развернул листок.
— Узрел Бог твои страдания и посылает тебе малую помощь, — молвил добрый священник. Сын твой пишет тебе из Америки.
— Из Америки? Яннис! Яннис вспомнил обо мне? — воскликнула обрадованная старуха, крестясь.
И затем прибавила:
— Слава Тебе, Господи!
Священник надел очки и попытался прочесть:
— Дурно написано, — повторил он, — и я плохо разбираю эти заморские цифири, что нынче в ходу, но постараемся понять смысл.
И начал он с трудом, и часто спотыкаясь, читать:
«Отец Димитрий, руку твою лобызаю. Первым делом справляюсь о благоденствии, и т.д., и т.д. В отлучке я много лет и не ведаю, каковы там дела, живы ли или преставились. Нахожусь я в далёком краю, в глубине Панамы, и не имею никакой связи с другими земляками, кои в Америке. Три года назад встретил я (такого-то) и (такого-то), но и те в отлучке много лет, и не ведали, что творится в доме нашем.
«Если жив отец мой или мать моя, скажи им, чтобы простили меня, ибо к добру всегда человек стремится, а выходит часто худое. Заболел я дважды здешними лихорадками, и провёл много времени в больницах. Всё, что имел и не имел, ушло на лечение, и едва спас я жизнь свою. Женился я десять лет назад, по обычаю здешнему, но ныне я вдовец, и не ищу ничего лучшего, как скопить немного денег, чтобы вернуться на родину, если застану родителей моих в живых, чтобы благословили они меня. И чтобы не имели обиды на меня, ибо такова воля Божья, и не можем мы идти против неё. И чтобы не роптали, ибо если не воля Божья, не может человек преуспеть.
Посылаю вам при сём вексель на ваше имя, чтобы вы, ваше преподобие, подписали его и помогли обналичить его отцу или матери, если они живы. Если же, чего не дай Бог, преставились, то обналичьте его вы, ваше преподобие, чтобы отдать какому-нибудь брату моему, если он там, или какому-нибудь племяннику моему, и иным бедным. И удержите ваше преподобие, часть сей суммы на сорокоусты если родители мои преставились, …»
О многом говорилось в этом письме, но одно важное умалчивалось. Не упоминало оно суммы денег, на какую был перевод. Отец Димитрий, заметив сие, предположил, что писавший, позабыв, думая, что указал сумму выше, счёл излишним повторить её ниже, потому и говорил «сей суммы».
Однако же безмерна была радость Ахцицы, получившей после стольких лет вести о сыне своём. Как под пеплом тлевшая столько лет, искра материнской любви вспыхнула в её сердце и на лице её, и старческое, морщинистое лицо озарилось лучом молодости и красоты.
Двое детей, хотя и не понимали, о чём речь, увидев радость бабушки, начали прыгать от счастья.
________________________________________
Господин Маргаритис не был собственно банкиром, или ростовщиком, или купцом, — был он всем этим вместе. Он платил за один патент, но вёл три дела.
Старуха Ахцица, пребывая в ужасающей нужде, взяла присланный от сына денежный документ, испещрённый красными и чёрными буквами, печатными и рукописными, в коих ничего не понимали ни старый священник, ни она сама, и отправилась в лавку господина Маргаритиса.
Господин Маргаритис затянулся, отряхнул свою безрукавку, на которую вечно сыпался табак, надвинул на самые брови свою ермолку, надел очки и начал разглядывать документ.
— Из Америки пришло? — молвил. — Вспомнил о тебе, вижу, сын твой. Честь ему и хвала, я рад.
Затем повторил:
— Цифра тут 10, но не ведаем, какою монетой исчислено, десять шиллингов, десять рупий, десять песо или десять…
Внезапно замолчал. Чуть не сказал «десять лир».
— Позвать бы учителя, — пробормотал господин Маргаритис, — может, он разберёт. На каком бы языке это ни было.
Учитель греческого, который сидел, наблюдая за игрой в нарды в соседней кофейне, по просьбе явился в лавку господина Маргаритиса. Вошёл он, уверенный, чопорный, взял документ, попросил господина Маргаритиса одолжить ему очки и начал по слогам читать латинские буквы:
— Должно быть, английские, — молвил, — а может немецкие. Откуда пришла сия бумага?
— Из Америки, господин учитель, — молвила тётка Ахцица.
— Из Америки? Тогда должно быть английский.
И, сказав так, попытался прочесть по слогам слова «ten pounds sterling» (десять фунтов стерлингов – прим. пер.), что были от руки написаны на переводе.
— Sterling, — молвил. — Sterling, полагаю, означает стерлинги. Слово сие, кажется, той же этимологии, — заключил он самоуверенно.
И вернул документ в руки господина Маргаритиса.
— Так оно и есть, — молвил, — и поскольку в заголовке стоит число 10, то будет, без сомнения, документ на десять фунтов стерлингов. В конечном счёте, должен я вам сказать, что не сведущ в финансовых делах. Мы, люди учёные, занимаемся иным.
И, сие сказав, поскольку почувствовал он холод в промозглой и каменной лавке господина Маргаритиса, вернулся в кофейню, чтобы согреться.
________________________________________
Господин Маргаритис начал потирать руки и нечто обдумывать.
— Ну, что ж тебе с того, — молвил он, обратясь к старухе, — времена трудные, великие убытки. Взять бы мне его, обналичить для тебя, знаю, что верный платёж, а ну как фальшивый? Из-за океана, из-за тридевяти земель, разве дождешься правды? Все обманы, все фальшивки оттуда к нам и приходят. Столько лет шатаются сюртуки (прости, не о сыне твоём говорю) там, где солнце печёт темя, и не заботятся прислать настоящие деньги, а шлют только бумажки.
Сделал он два круга вокруг своего огромного конторского стола и повторил:
— И не малое дело это, чтобы тебя порадовать, десять целковых! Будь у меня десять целковых, я бы женился.
Затем продолжил:
— Но что тебе сказать, жаль мне тебя, ибо добрая ты женщина, и с сиротами на руках. Удержу я полтора целковых за риск, да за восемь с половиной… И чтобы быть уверенным, не требуй иностранной монеты, дам тебе пятаками (монета в 5 драхм – при. пер.), чтобы быть в расчёте. Восемь с половиной пятаков, стало быть (эта фраза — знаменитая цитата из древнегреческой комедии «Лягушки» Аристофана – прим. пер.) … А! забыл!
Ничего не забыл он; с самого начала этой беседы обдумывал как это обстряпать.
— Покойный Михалис должен был мне кое-что, не припомню сейчас…
И вернулся к своему конторскому столу:
— Да и тот гуляка, зять твой, сжулил у меня два целковых, кажется.
И вооружился своим исполинским долговым гроссбухом.
— По праву удержу их… тебе всё, что я ни дам, будет за милость (эта фраза тоже цитата из комедии Аристофана «Всадники» – прим. пер.).
Раскрыл гроссбух.
Густо исписанные и заляпанные чернилами страницы сей книги уподоблялись тучным нивам, земле плодородной. Что посеешь в нём, приносило плод многократно.
Будто обрывал кто листья с деревца, всякий раз, когда производилась выплата некой суммы, но корень оставался под землёй, вырастая по новой.
Господин Маргаритис тотчас отыскал два счёта.
— Девять с полтиной должен был мне покойный муж твой, — молвил. И два целковых – невозвращенный долг твоего зятя …
И, взяв перо, начал производить сложение сначала и приведение драхм к фунтам, затем вычитание из суммы в десять фунтов.
— Выходит, я могу дать тебе… — начал говорить господин Маргаритис.
В тот миг вошёл новый человек.
________________________________________
Это был купец-сириец, находившийся по делам на малом острове.
Едва войдя, направился с величайшей беспардонностью и уверенностью к конторке, где стоял господин Маргаритис.
— Что имеем, господин Маргаритис?.. Что это такое? — молвил, увидев на конторке документ бедной вдовы.
И, взяв его в руки:
— Денежный перевод на десять английских фунтов из Америки, — молвил четким голосом. Как это появилось здесь? Ты и такими делами занимаешься, господин Маргаритис?
— На десять фунтов! — непроизвольно повторила тётка Ахцица, ясно услышав слово.
— Да, на десять английских фунтов, — молвил вновь, обратясь к ней, сириец. Это твоё?
— Так точно.
Тётка Ахцица, в замешательстве, всегда говорила «да», но ныне и сама недоумевала, почему сказала «так точно», и откуда взяла слово сие.
— На десять наполеондоров, должно быть, пожалуй, — молвил, кусая губы, господин Маргаритис.
— Говорю тебе, на десять английских фунтов, — повторил вновь сирийский купец. Забьем?
И бросил второй пристальный взгляд на документ:
— Верный платёж, вне всякого сомнения, говорю тебе. Обналичишь его, или я сам сейчас его обналичу?
И сделал движение, чтобы достать свой бумажник.
— Может, взять бы кому за девять фунтов… французских, — молвил нерешительно господин Маргаритис.
— Французских? Беру его я за девять английских.
И, перевернув лист бумаги, увидел подпись, что поставил добрый священник. Сверил её с именем, значившимся в тексте, и нашёл соответственной.
И, раскрыв бумажник, отсчитал в руку тётки Ахцицы перед изумлёнными её очами девять сверкающих золотых соверенов.
Вот отчего бедная старуха носила в день Рождества новую, «настоящую» шаль, а двое сирот имели чистые рубашонки для своих тощих тел и тёплую обувь для замёрзших ног.

1889