АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС

Η ΘΗΤΕΙΑ ΤΗΣ ΠΕΝΘΕΡΑΣ

Вдову звали Хармолина, и была у нее одна-единственная дочь, Асимения. Эта дочь пятнадцать лет назад вышла замуж за отпрыска почтенной семьи, Якова Матфея. Яков Матфей был почти ровесником своей свекрови. Все молодые парни из деревни уехали на заработки в Америку, где им так и не удалось осуществить свою мечту. С трудом они зарабатывали деньги, еще труднее было их сберечь, и уж совсем редко кому удавалось вернуться на родину.
Поэтому все деревенские старые холостяки, у кого была лавка, или положение, или какой-никакой доход, охотились за молодыми девушками, имевшими приданое. В проигрыше оставались лишь старые девы, у которых не было своей доли под солнцем.
Как сон вспоминала Деспина Хармолаки, дочь покойного Маралиса, как вышла она замуж и свою семейную жизнь. В действительности, ее замужняя жизнь длилась ровно столько, сколько длится сон.
В одно из воскресений декабря, после Рождества, ее нарядили невестой, и поставили словно свечу, неподвижную и скромную. Обвенчали в новом, крепко срубленном доме, что дали ей в приданое. Он стоял внизу на берегу, на скале у гавани, где волна с плеском целовала мол, на который опиралась стена главного фасада дома. И под шум волн, обнимающих мол, играли скрипки и лютни, под звуки которых кружилась свадебная пляска. Под эти мелодии, проводили гостей, которые спустя всего лишь час, на первой сладкой заре, вернулись в дом, чтобы пропеть обрядовые песни, а она осталась в объятиях своего супруга.
Спустя два месяца, молодой муж погрузился на «Мануэлу», большое и громоздкое судно, принадлежавшее его отцу, которым он управлял как капитан. После двух рейсов, как она потом узнала, находясь на родине в ожидании его, летом, ее супруг, тяжело заболев, был помещен в «госпиталь» в Смирне, и там умер. Юная невеста так его больше и не увидела. В октябре она родила дочь – дитю слез. Брачные одеяния, словно во сне, сменили траурные черные одежды вдовства, «тяжелее железа». Лишь церковь смогла украсить пеленки ее младенца «светлыми ризами» и «чепчиком ликования».
Потом мать осталась на всю жизнь целомудренной вдовой, чудом женской стойкости, не столь уж необычным для греческих земель, до того, как на горизонте взошла «эмансипация». Дочь росла, взрослела, сиротой с материнской утробы.
Старый свекор, умирая, оставил своей внучке большую часть своей недвижимости, и немного денег. В ту пору Яков Матфей был цветущим старым холостяком, и когда кто-нибудь заговаривал с ним о его возрасте, ссылаясь на метрики, он уверял, что существовал его тезка-брат, Яков, умерший в младенчестве до его рождения, и что именно о том, умершем, и говорят церковные книги, а сам он родился позже и был гораздо младше.
За Якова сватали многих невест, но он ни на одной не хотел жениться. Поэтому кое-кто говорил, что он «постригся в монахи» и никогда не женится. Но Асимению, единственную дочь вдовы Хармолины, он посватал сам, и женился на ней.
Ему было около сорока, ей — восемнадцать. Они поселились в большом доме старого деда. Не в том, что был приданым вдовы, который, как и раньше, продолжала целовать волна, во время свадьбы и брачных песен, со всеми траурными одеждами вдовства и солеными слезами моря. А в просторном доме с двумя этажами, кладовыми и маслобойней, колодцами и цистернами, с дворами, садами и виноградниками, который дочь унаследовала от своего деда.
________________________________________
Прошло пятнадцать лет. Юная невеста родила уже девятерых детей и продолжала рожать. Двое умерли младенцами. Четыре сына и три дочери были живы. Они были так близки по возрасту, так одинаковы ростом, что лишь родители, бабушка и ближайшие соседи могли отличить их друг от друга. Остальные, даже близкие родственники и друзья семьи, тщетно пытались, научиться точно различать Матфея от Костиса, Костиса от Хараламбоса, Ренио от Деспинио, Деспинио от Катеринио. Лишь иносказательно, намекая на скупость хозяина дома, говорили они, что «Матфей приобрел хороший участок земли».
Хармолина жила рядом со своей дочерью, в маленьком флигеле при большом доме. Она была «приставленной рабой» своего зятя. Как она на всю жизнь облачилась в траурные одежды вдовства, так же на всю жизнь взвалила она на себя ярмо службы при своей дочери и зяте.
Она больше не тосковала у моря, с его горькими поцелуями мола у старого дома. Тот дом зять теперь выгодно сдавал внаем иногородним служащим или приезжим богачам из Фессалии. К счастью, зять не был моряком. У него была собственная лавка на приморском рынке, которая служила ему главным образом для того, чтобы проводить время и продавать свои собственные продукты, не платя наемным продавцам и экономя прибыль. Продавал он, в первую очередь масло и мускатное вино со своих угодий. Часто он закрывал лавку и отправлялся в поездки по отдаленным владениям. Почти все они были наследством старого деда.
В просторных пристройках дома, садах и переднем дворе, на маслобойне — которая простаивала восемнадцать месяцев из двадцати четырех, все это время будучи прачечной, а также в кладовой, были куры, утки, гуси, овечка с ягненком, коза с козлятами, два поросенка (которые были отданы одним крестьянином в счет долга, и поскольку не пришло время, чтобы их продать или зарезать, зять велел своей свекрови заботиться и о них) и, наконец, ослица с жеребенком. Все они, как и семеро детей, находились в ведении свекрови.
________________________________________
Если и была во всей округе, близ Ливадии, занятая женщина, так это Хармолина. А если бы и был дом, подвал или двор, где не смолкал ни на миг повседневный гул и шум, так это были бы двор и маслобойня Якова Матфея. Один приезжий сосед, который знал о ее положении и часто видел ее на дороге, но так и не научился правильно выговаривать ее имя, не зная, как к ней обращаться, прозвал ее: «Свекровь своего зятя».
Однажды ее соседка Гюли, торговавшая в садах, старуха, сказала ей однажды утром:
— И зачем только ты, дитятко мое, взвалила на себя «муки мира сего»!
Хармолина от всей души рассмеялась, услышав это восклицание старухи. О! Как давно она взвалила на себя «муки мира сего». Казалось ей это теперь сном. И сон этот отдалялся, год за годом, и был погребен в прошлом, призрачный, словно вершины высоких гор, где снега, зима за зимой, укрывают снега, так что многовековая масса становится уже как скала или как полярный лед.
Но что же имела в виду простая старуха под «муками мира сего»? Имела ли она в виду, зачем вышла замуж тридцать лет назад эта вдова, или зачем она выдала замуж свою дочь?
Слова древней старухи приходили ей на ум в дремотные полуденные часы долгих летних дней. И вот, в грезах или в раздумьях, такие мысли навевали они.
«Одну глупость, выходит, я совершила в своей жизни, и ту не могла избежать. Я позволила родителям выдать меня замуж, ибо невозможно было прочесть черные письмена, что пишет на нашей судьбе Мойра (богиня судьбы – прим. пер.). И одну умную вещь, получается, я совершила, потому что не решилась выйти замуж снова.
После той умной вещи, вторая глупость, замужество моей дочери, была также неизбежна… Но может, если бы моя дочь вышла замуж за кого-то помоложе, она бы рожала меньше детей, и у меня было бы меньше забот?.. Возможно, если бы мой зять был моряком (ох, опять море с его горем!), у меня не было бы коз и овец, чтобы пасти, и не было бы ослицы, чтобы навьючивать — и самой иногда садиться верхом, чтобы отдохнуть — ох, жалкий отдых…
Единственное спасение я нахожу: чтобы никто никогда не рождался или не умирал не в свой час!..»
________________________________________
Итак, вдова Хармолина, на службе у своего зятя, была одновременно садовником, птичницей, пастухом гусей, свинаркой, козопасом и погонщиком ослов. В то же время нянькой для семерых детей, за исключением самого младшего, которого еще кормила грудью его мать, и еще одного, которого она носила в утробе.
У рано состарившейся вдовы был ежедневный распорядок работ: качать воду, наполнять цистерну, распределять ее по канавкам, поливать немногочисленные овощи, а также горшки с цветами. Потом кормить кур, уток, гусей. Гнать последних палкой, когда они выходили на луг. Порой вступать в перепалку с соседкой из-за небольшого ущерба, который нанес один гусь в соседском саду. Кормить двух поросят, отводить их в грязь у соседнего ручья, чтобы они повалялись. Выводить на пастбище в поля козу с козлятами, овечку с ягненком. Привязывать овечку на краю поля, у подножия маленького холма, козу — чуть повыше, на склоне каменистого холма, среди тростника и кустов ежевики. Навещать их, чтобы перевести и привязать на новом месте. Отводить ослицу с жеребенком в поля, привязывать ее к стволу, и снова навещать ее. При недостатке травы на пастбище таскать, на ночь, с сеновала, во внутренние дворики и нижние этажи дома, солому для ослицы, охапки травы для овечки и козы. Под вечер снова нужно было отправляться в очередную поездку в Котронию (городок в Восточной Македонии – прим.пер.), и в поля, чтобы отвязать козу, овечку и ослицу, привести их домой, во двор, туда, где всех этих животных ждало стойло и хлев. Во все эти поездки она часто брала с собой двух или трёх из своих внуков. Бывало, когда она торопилась, и хотела «улизнуть» тайком, Матфей, Костис, Ренио, и Деспинио бежали за ней с плачем, требуя взять их с собой. Ей приходилось замедлять шаг, и возвращаться, сопровождаемой роем детей, которые держали колосья, побеги и маки, бегали туда-сюда, гоняясь за ягненком и козлятами, заставляли жеребенка подпрыгивать. А она — посредине, в своей черной косынке, держа упряжь, поводки козы и овечки, крича, и одергивая детей, чтобы «вели себя умно».
На нижних этажах и во дворе дома у нее были другие хлопоты. Она должна была с утра умыть всех детей, одеть их, причесать, заставить их сложить руки крестом и прочитать «Отче наш» перед иконами, подать им завтрак: шалфей с пекмезом («фруктовая сгущенка» – прим. пер.) и зупес —поджаренные хлебные корки, или приготовить им кукурти и рантистес. Или же жарить оладьи и «гриес». Отвести двоих-троих из них «в школу», пообещать им кусочки рахат-лукума, сладости и тысячу разных вкусняшек, чтобы уговорить их отправиться, присматривать за остальными. Удовлетворять все их требования, исполнять все их желания, сторожить их, чтобы не упали в цистерну или в колодец, усадить их в полдень, чтобы они поели, не поссорившись. Нарезать для них хлеб с закуской или семь раз на дню, намазывать ломти хлеба пекмезом или медом. Те слизывали мед, а хлеб бросали. Давать им каждый час сушеный инжир, медовые пироги, суджук из виноградной патоки и орехи. Потом качать двух младших детей на вытянутых ногах или в колыбели, чтобы убаюкать их. Петь им песни, смешивая колыбельные для своей дочери с причитаниями по своему мужу, которого потеряла в возрасте девятнадцати лет.
Молю Пресвятую Богородицу и кланяюсь Константинополю,
чтобы она даровала мне ключи, чтобы войти в сад;
чтобы сорвать мне красное яблоко, испить воды студеной,
чтобы прилечь отдохнуть, под померанцевым деревом;
чтобы падали на меня цветы, розы на мое платье…
И снова.
Спи, и завещай в Константинополь свое приданое,
в Венецию свои наряды, в Смирну свои пожитки…
Когда она произносила «Смирна», спустя тридцать пять лет, глаза ее еще наполнялись слезами. Там умер ее муж.
Она заботилась обо всех детях и животных всё послеобеденное время и вечер, когда дети еще что-то жевали, а их глаза слипались от дремоты. Она пыталась заставить их прочитать молитву, но они хотели спать и клевали носом. Когда она пыталась перенести их в их уголок, чтобы уложить спать, они поднимали крик. Обычно она была вынуждена раздевать их и переносить спящими в постельки.
После этого ей нужно было побеседовать со своим зятем и отчитаться. Высказывать свои соображения и выслушивать наставления, подводя итог всему, что случилось за день. Решать вопросы, и определяться с заданиями на следующий день. Наконец, около полуночи, наступал и для нее час желанного отдыха.
________________________________________
Однажды вечером, в начале лета, когда богатая растительность покрыла Ливадию, благоухание разлилось по саду и двору, и слышались детские песни меж цветущих изгородей садов и увитых плющом стен маленьких вилл, дочь Хармолины, будучи на девятом месяце, почувствовала первые признаки схваток. Вдова находилась во дворе, занятая мелкими домашними работами: стирая, убирая, и одновременно присматривая за детьми. Призывая, как всегда, их «вести себя умно», и приучая двух маленьких: Ренио и Деспинио, любить нового «малыша», которого скоро родит их мама, и который принесет с собой оладьи, сладости и тысячу разных «вкусняшек».
— Он будет большой, малыш, бабушка?
— Большой, еще бы!.. Совсем как человек.
— Как Яннакис будет? (Яннакис был последним рожденным, ему было два года).
— Как Яннакис? Нет; как ты.
— Как я? Нет! Я же девочка, бабушка!
Ренио настаивала, что мама должна родить мальчика. Она сердилась, и личико ее хмурилось, она мотала головой, и вся тряслась. Она не хотела иметь еще одну сестренку, которая бы заняла ее место, поскольку была последней рожденной дочерью. Бабушка же всегда предсказывала девочку, надеясь, что родится сын.
В тот же миг послышался голос снаружи, с дороги. Какой-то ребенок закричал:
— Тетя Хармолина! Тетя! В Котронии коза сорвалась!
Хармолина бросилась к северным воротам маслобойни, по направлению к Ливадии.
Пришлый мальчишка, прокричав с дороги неприятную весть, бросился бежать. Хармолина окликнула его:
— Эй! Эй, ты! Где ты видел козу?.. Кто ее отвязал?
— Веревка порвалась! — крикнул издали пройдоха.
И исчез.
Веревка козы порвалась. Кто знает, кто ее перерезал. Было бы неудивительно, если бы перерезал ее тот же самый плут, что принес весть.
Вдова была готова бежать на холм, за Ливадию, на поиски заблудившейся козы.
В тот же миг приходит соседка, неся кувшин, и просит Хармолину позволить ей наполнить несколько сосудов из колодца. Расстроенная вдова промолчала.
Матфей, шести лет, и Ренио, пяти лет, бегали туда-сюда, шумя на маслобойне. Матфей держал старый обруч от бочки и старую бабушкину прялку, и хотел, чтобы обруч крутился на прялке как колесо. Ренио держала в руках старый гвоздь и открытый складной нож.
В то же время, один большой баламут с рынка входит через южные ворота, в сад, неся на плече большую пустую бочку. Ее зять велел ей наполнить бочку лучшим мускатным вином из подвалов дома, и немедленно отправить ее назад в лавку с этим носильщиком. Он хотел продать его каким-то хорошим иностранным покупателям.
— Да как же так!.. Неужели он не знает, что у его жены начались схватки! — сказала мать. Кто же везде поспеет!..
Сказала, но тем не менее вставила воронку и стала открывать кран бочки. В тот же миг из верхнего этажа дома, послышался голос ее дочери:
— Мама!.. Мама!..
Свояченица, которая находилась рядом с роженицей, показалась в дверях, выходящих на внутреннюю лестницу.
— Свекровь!.. у нее схватки стали сильнее… Кто пойдет за акушеркой?
Старухе, которая открывала кран пришлось обернуться вверх. Кран резко вырвало и душистое золотое мускатное вино полилось, опьяняя воздух и заставляя ноздри пройдохи с рынка трепетать. Пока она вставляла кран, пролилось изрядное количество.
— Кто пойдет?.. Я, свекровь?.. Твой брат прислал мне бочку, чтобы наполнить вином… Что скажешь?.. передать ему, чтобы он?.. Она хотела добавить «чтобы он сам позаботился об акушерке?», но не стала, лишь добавила: «А за козой, у которой порвалась веревка, и которая бродит где-то в Котронии, кто пойдет?
В то же время из сада послышались плачущие голоса:
— Бабушка, бабушка!.. Он меня ударил… Приди и побей его!..
Двое детей, Хараламбос и Матфей, столкнулись друг с другом. Первый хотел отнять у Матфея обруч и прялку, с которыми тот играл. А тот не хотел их отдавать.
Бедная соседка, что пришла просить разрешения набрать воды из колодца, сказала:
— Я пойду за акушеркой, соседка, если ты позволишь мне набрать водички, когда вернусь.
— За акушеркой?! — сказала вдова. А кто пойдет за козой.
— За козой? Откуда мне знать, — сказала соседка.
— Она недалеко… В Котронии, где-то. Наверное, запуталась ее веревка. Если только ее не нашли жнецы и не отвели в Мэрию… Бери воду каждый день, свободно, сколько захочешь.
— Ладно!.. Я пойду за козой.
И, прислонив свой кувшин к обложенному плитами срубу колодца, она выбежала.
Снаружи, с дороги, послышался плач. Ренио, держа в руках открытый складной нож, вышла через северные ворота и, бегая по мостовой, поскользнулась и упала. К счастью, она не порезалась ржавым ножом, который уже не резал, а лишь ушибла гвоздем два пальчика на левой руке.
Вдова бросилась к северной двери, схватила в гневе свою маленькую внучку, дала ей два подзатыльника — от чего та принялась плакать еще громче — и с грохотом захлопнула дверь.
Она вернулась к бочке, где плут, воспользовавшись ее кратким отсутствием, приложился к крану, чтобы попробовать мускатное.
— Отнеси бочку и скажи ему, чтобы прислал за акушеркой, — сказала Хармолина вернувшись.
— Хорошо, госпожа, — сказал он, облизывая губы, потому что мускатное показалось ему очень хорошим.
В тот же миг послышался голос Якова Матфея от южной двери маслобойни, выходящей в сад:
— Э! Слышала, свекровь? — крикнул он издали, — коза порвала веревку в Котронии и сбежала… Вот сейчас мне принесли весть в лавку!.. Не говорил ли я тебе, чтобы ты оставила ее здесь с охапкой травы, чтобы паслась?.. Зачем тебе было тащиться с ней в Котронию?!..
Потом, подойдя ближе.
— Что? Ты еще не наполнила бочку?.. Вижу, вино-то пролилось… На тебе! Почти что прибыль, которую кто-то мог бы получить! Что я говорю, прибыль? Хоть бы окупить затраты на копку и обрезку, во что нам обходится это сладкое мускатное, — добавил зять со злым видом.
Свекровь невольно рассмеялась.
— На счастье! — сказала она.
— Хорошее же счастье! — повторил он с кислой миной. Ладно… Ты пойдешь за козой?
Хармолина не сказала ни слова о женщине-соседке, которая проявила готовность пойти на поиски козы. Она знала, что ее зять, который знал и цитировал разные поговорки, сказал бы ей: «Не ищи исцеления себе» и «Око царя откормит коня», и тому подобное.
— Схватки у жены стали сильнее, — сказала Хармолина. — Кто пойдет за акушеркой?
— Я пошлю за акушеркой, — крикнул нетерпеливо Матфей. — Сделай одолжение, сходи за козой… «Не отдавай славы своей другому». Беги, быстро!
В те мгновения Хармолина невольно вспомнила одного уважаемого священника, отца Яниса, своего приходского священника, человека, наделенного необычайной энергией. Ему однажды в один и тот же день случилось: принять окружного епископа, приехавшего в деревню, и принять его дома, как своего попечителя; похоронить одного из своих внуков – ребенка одной из шести его дочерей, – который умер в тот же день; принять всех , приехавших из города Л… родственников со стороны мужа своей младшей дочери. Бывшей учительницы, вышедшей замуж в этом городе; и в тот же самый день, ему была вручена «исполнительная» бумага по старому долгу в две тысячи с лишним драхм. И тем не менее уважаемый священник все это «разрулил», как и многое другое.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Спустя два часа коза нашлась, дети утихли, бочка с мускатным была хорошо продана в лавке Матфея, и страдавшая от схваток родила восьмого ребенка, мальчика или десятого, если считать умерших. Умножались «радости» дома, умножались муки мира сего, умножались труды и заботы свекрови.
И Хармолина, глубокой ночью, когда наконец смогла лечь, чтобы немного отдохнуть, в какой-то момент внезапно прошептала:
— Ах, почему я не стала монахиней!
К несчастью, в той стороне не было женских монастырей.
1902.