ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС – Ο ΣΗΜΑΔΙΑΚΟΣ

Ἀλέξανδροσ Παπαδιαμάντησ

Ο ΣΗΜΑΔΙΑΚΟΣ

В знак памяти праздника Крещения

С крошечного островка Даскалио или с лодки в гавани, вечером 5 января 186… года, можно было увидеть, как разноцветные огни пересекают во всех направлениях улочки городка С…

Не было ничего необычного. Пары детей с фонарями и факелами обходили дома накануне праздника, распевая колядки.

Два отрока, двоюродные братья по материнской линии, Сотирис и Алекос, поднимались по вымощенной камнем прибрежной улице, пролегавшей у подножия крутого обрывистого утеса, направляясь в верхний приход.

Сотирису было двенадцать лет, Алекосу — десять. Первый был одет в традиционный для острова, костюм, с феской, второй был «франком» (т. е. одетым как европеец – прим. пер.), носил безвкусно скроенные узкие штаны из местной ткани и кепку. Он нес лишь тонкую трость, а кудрявый Сотирис держал в руках фонарь.

Весь год братья непрестанно ссорились друг с другом. Однако накануне Рождества наступало примирение: все три праздничных дня они обходили «родственные дома», распевали привычные песни, собирали немного мелочи, делили добычу… и вновь ссорились после святок.

И в тот вечер они обошли все «родственные дома», то есть половину городка, и как всегда поднимались по скользкой каменной мостовой. Было уже восемь часов вечера. Отсюда они всегда возвращались с более тяжелыми кошельками. Ибо капитан Танасос, их дядя, хоть и был требовательным человеком со странностями, но и весьма щедрым.

Капитан Танасос, зажиточный моряк пятидесяти пяти лет, вкушавший уже радости семейного очага, передавший шкиперство двум старшим сыновьям, проживал в своем, довольно большом доме, с просторным двором и садом, в который вот-вот должны были войти двое юношей.

Они были уже в шагах десяти от калитки, как из ниши соседнего дома, примыкавшего к двору дома капитана Танасоса, возникла тень.

Рука схватила Сотириса за рукав.

— Что тебе нужно, дядя? — вскричал испуганный юноша. — Наши деньги… забирай…

— Не нужны мне деньги, проклятый!.. — раздался хриплый и сиплый голос.

Алекос со своей тростью, само собой, обратился в бегство.

Отбежав на несколько шагов, он остановился в нерешительности: кричать ли ему или же лучше схватить камни и бросить в нападавшего.

— Стой! — крикнул ему странный человек, когда тот уже остановился.

— Оставь его, дядя! Что он тебе сделал?.. — крикнул издалека Алекос.

Нелепый человек был в совершенно необычной, ярко-красной феске на голове, что смутило обоих юношей, и они поначалу его не узнали. Ему взбрело в голову надеть в тот вечер свою праздничную феску. В иное время у него были другие причуды. Он надевал носки как перчатки. Однако по голосу они оба узнали его сразу. Это был «Нежданчик» (Ἐλόγου του — идиоматическое прозвище, буквально означающее «исходящее от него». А по смыслу «от него можно ожидать чего угодно», непредсказуемый, странный – прим. пер.).

Такое насмешливое прозвище получил в маленьком, любящем посмеяться, обществе двадцативосьмилетний юноша Мануил Прусалис, жеманный и неприятный человек. В тех краях каждый, помимо семейного имени, которое встречалось лишь в официальных списках городского управления, наделялся по крайней мере двумя или тремя прозвищами.

— Не нужны мне твои деньги, ей-богу… — повторил Нежданчик, надменно закручивая длинные рыжие усы. — Не бойся, слушай… чего я хочу.

И он протянул ему маленькое письмецо в золоченом разрисованном конверте.

— Передай его, когда поднимешься в дом, — сказал он.

— Кому передать?

— Бренаки, ей-богу… разве не знаешь, что она меня любит?

— Правда? — с притворным изумлением произнес Алекос, который тем временем приблизился.

— Я не с тобой не говорю, — строго сказал Нежданчик.

— Ладно, передам, — ответил Сотирис, довольный, что все обошлось.

— Но хочу, чтобы ты принес мне знак, — добавил Нежданчик.

— Какой знак?

— Она знает.

И повторил:

— Прочтет она его или нет, но знак ты мне принесешь сегодня же.

— Ладно.

— Я возьму в залог твою феску и буду ждать тебя тут неподалеку. Слышишь?

И он сорвал феску с головы Сотириса.

— Отдай ему его феску! — возопил Алекос.

— Молчи ты!..

Сотирис не стал ничего возражать и кивнул своему товарищу, чтобы тот последовал за ним внутрь двора.

— Как же я пойду наверх без фески? — сказал Сотирис во дворе.

— Разве Спирос носит феску? — заметил Алекос.

Спирос был ровесником и неразлучным другом Сотириса, большим любителем наук, способным, первым учеником своего выпуска, которому в ту пору нравилось не иметь иного головного убора, кроме своих густых льняного цвета с проседью волос.

Увы! Эти двое одноклассников, к которыми Алекос сближался не без детской неприязни, спустя десятилетие должны были вернуться из Германии в высоких цилиндрах и с иностранными манерами, докторами философии и всех полезных наук… а бедный Алекос, которому не удалось стать даже учителем, хотя он и был однажды записан на Философский факультет, остался бы без фески и в безвестности… составитель статеек!…

— Спирос, — ответил Сотирис, — никогда ее не носит.

— И ты разок не надень.

Тут же ему пришла другая идея.

— Стой, я тоже положу свою кепку в карман, и мы оба придем с непокрытой головой.

И он сделал, как сказал.

— А теперь ты передашь эту записку? — снова спросил Алекос.

— Этого я никогда не сделаю, — ответил благоразумный Сотирис.

— Это я и хотел тебе сказать, давай прочтем, что там, внутри, написано.

— Нет уж… этого не следует делать… — строго сказал Сотирис.

— Почему?

— И что ты прочтешь? Разве не знаешь, что там написано? Не читал разве ты «Скандальную любовь» и «Улыбчивую Афродиту»?

— Читал.

— Так я тебе скажу, что там будет. «Душа моя, очи мои, сердце мое, печенка моя» и потом будут какие-то стихи из тех книг, что я тебе назвал: «Ты плод любви, дитя Афродиты», или «Роста ты малого, но душа велика, как драгоценный аромат в золоченом сосуде», а потом будет: «С обрыва падаю, падаю, чтобы разбиться, и любовь моя вопит: схватите его, ради Бога!». Вот что там будет.

Сотирис припомнил две вышеупомянутые антологии Галатаса, содержащие подобные двустишия, из коих многие безвкусны, большинство глупы, а все — смехотворны.

И все же любопытство Алекоса не унималось.

У камина, восседая по-патриархальному, сидел дядя-Танасос, напротив своей верной супруги и будучи окружен четырьмя дочерьми и четырьмя младшими сыновьями. Двое старших отсутствовали, так как были на судне, как мы выше и сказали. Он наслаждался блаженной радостью домашнего очага, которую лишь тот, кто долго был ее лишен, может по-настоящему оценить.

У капитана Танасоса были немалые запросы. Он желал, помимо общей песни святок, одну для себя, одну для супруги, одну для судна, по одной для шести сыновей, по одной для трех дочерей и две для третьей дочери, Бренаки, — всего пятнадцать песен.

Где же было наскрести столько этим двум импровизированным певцам?

Но этот раз они почерпнули из неиссякаемых источников памяти старой бабушки и почти сумели достичь нужного числа.

Капитан Танасос, на Рождество, выложил на камине столько турецких или греческих монет по двадцать пять пиастров, сколько было требуемых им песен, и говорил: «Это для меня, это для капитанов, это для судна… это для Констанди, для Янни, для Панаги, для Васили, для Андреа, для Йорги… это для Флору, для Синьорицы,… эти две для Бренаки… и это для Герако…».

Супруга капитана Танасоса задумалась у края камина. Мысли ее уносились к двум сыновьям, путешествовавшим в эту зимнюю пору. Почти все суда стояли на приколе, ожидая завтрашнего «освящения вод» и последующего отплытия. Их собственное судно было «первоклассным», его спустили на воду прошлым августом, в сентябре оно отплыло и, естественно, не могло зимовать в гавани «в первый же год».

Но то, что вызывало слезы на ее глазах, была следующая песня, обязанная своим появлением памяти бабушки и спетая двумя юношами:

Госпожа моя, детки твои, госпожа моя, твои дорогие,
Трехмачтовым судном в море управляют
И с господней молитвой много грошей принесет
И господин Северный ветер дует и волны гонит.
Гони, Северный ветер, волны, чтобы вернулось мое дитя,
Моя любимая птичка и моя пташечка,
Вскормленная на руках, цветок из чужих краев!…

Восхищенный, капитан Танасос автоматически поднялся и, подойдя, прилепил монету ко лбу Сотириса, улыбающегося и терпеливого. То же он захотел сделать и Алекосу, но тот, скорчив ужасную гримасу, отвернулся и сказал:

— Я не скрипач, дядя!

Когда они пожелали семье доброй ночи, Бренаки взяла светильник и захотела проводить во двор до калитки двух своих кузенов. Вслед за ними побежала и восьмилетняя Герако.

— Не провожай нас через главную лестницу, — сказал ей тогда таинственным голосом Сотирис, — и через входную дверь.

— Почему?

— Выведи нас, как я тебе говорю.

Они вышли в сени. Герако по знаку сестры открыла люк, и они спустились в подвал.

— Выведи нас через маленькую калитку, — повторил Сотирис.

— Что случилось? Почему, ты без фески?

— Оставил дома.

— У него феску отняли! — не сдержавшись, воскликнул Алекос.

Сотирис нахмурился.

— Герако, — сказал он, — я кое-что забыл спросить у твоего отца, сбегай на минутку… спроси его, в котором часу договорились попечители со священниками о завтрашней службе.

— А в какое время начнется служба… и в какое время будет совершено освящение… и в какое время бросят Крест в море… сказал Алекос.

Все эти «во-сколько» были столь же затруднительны для маленькой Герако, сколь и пятнадцать песен для двух юношей…

— Как мне это сказать? Как мне это сказать? — запричитала Герако!

— Беги быстрее! — повторила, топнув ногой по земле, ее сестра.

Герако поднялась по лестнице.

Бренаки осталась одна с двумя юношами.

Бренаки была четырнадцатилетней девочкой, уже довольно высокой для своего возраста, светловолосой, с матовой кожей и стройного сложения. Две ее длинные косы, свисавшие на спину, спускались ниже пояса. Она носила всегда кипрельно белую одежду с такой своеобразной грацией, что не было моряка, возвращающегося из дальнего плавания, который не сделал бы ей комплимент, и не было ученика греческой школы, который среди своих тетрадей и книг не вспоминал бы ее образ.

— Скажешь мне, что случилось? — повторила она.

— Нас встретил Нежданчик, — сказал Сотирис.

— Кто? “Страдалец”? (Диплокаимос – второе прозвище того же персонажа, от «διπλός» – двойной и «καημός» – тоска, страсть. Можно перевести как «Двойная Тоска» или, по-русски, как страдалец – прим. пер.)

Страдалец – было вторым прозвищем Нежданчика, которое дали ему девушки, ибо он всегда засиживался до рассвета, распевая под их окнами известный напев:

«Проснись, ибо не насытился — двойная тоска — ах! — сном, чтобы спать», и имел обыкновение будить их всегда по утрам своим подобным волынке голосом…

— И что он вам сказал? — повторила Бренаки.

Сотирис вкратце рассказал о сцене, позаботившись лишь не упоминать ничего о любовном письме.

— Он сказал нам, что сходит по тебе с ума.

Все трое рассмеялись.

— И сказал нам, чтобы ты послала ему знак, — добавил Сотирис.

— Знак? Фу!

И затем повторила:

— Знак у него от Бога, меченый он и неприглядный.

Она намекала на дефект, который было у Нежданчика на левом глазу с рождения.

И снова добавила с такой грацией, что даже вульгарность образа была не заметна:

— Здесь нет моего осла, чтобы выдернуть несколько волос с его хвоста и послать ему в знак.

— Ему нужны не волосы, ему нужна щетина, — сказал Алекос, который, должно быть, слышал эту народную шутку от старших.

— Поэтому я и хотела послать ему волосы, чтобы сделал себе одежду, — парировала с готовностью девочка.

— Он сказал нам, что ты его любишь, — снова сказал Алекос.

— Чтоб ему пропасть! Одуревшему и бесчестному, — начала ругаться Бренаки на женский лад. — Чтоб он добра не видел! Чтоб его век был короток!

Обращаясь же к Сотирису, спросила:

— Как же ты теперь пойдешь в церковь без фески?

— Вот так, в церкви будет без фески, — сказал Алекос.

— Принести тебе старую феску Панагиса, подойдет, что ли?

Сотирис отказался.

Тогда вернулась и Герако. Никто не обратил внимания на ответы, которые она принесла.

— Вывести вас через маленькую калитку?

Они вышли через подвал бесшумно, после того как Бренаки погасила светильник, а Сотирис спрятал фонарь под своей верхней одеждой. Все это для того, чтобы остаться незамеченными снаружи.

Юная девица беззвучно открыла маленькую калитку во дворе.

— Тише, дайте я посмотрю, как бы этот проклятый Нежданчик не подкараулил и не устроил засаду внизу.

Двое бедняжек направились, к небольшому земляному возвышению, за которым был крутой спуск в овраг. А с противоположной стороны можно было видеть обе двери.

— Проводить вас? — сказала Бренаки. — Хотите, чтобы братья пошли с вами?

— Нет необходимости, — сказал Сотирис. — Не надо говорить об этом дома. И кто его боится?

Бренаки высунула голову в едва приоткрытую калитку.

Действительно, Нежданчик, как и сказала девушка, устроил подлость.

Он шнырял под стенами соседнего дома, наблюдая за обеими калитками.

— Герако, — сказала тогда Бренаки, — возьми фонарь, подними его высоко, пойди ударь с грохотом в большую дверь и крикни три раза: Спокойной ночи, спокойной ночи, спокойной ночи вам!

Герако, ничего не понимая, верно исполнила свою роль паяца и болтушки.

Нежданчик обманутый, побежал к большой двери, уверенный в своей добыче.

— Чтоб все несчастья свалились на твою голову! — сказала по-женски Бренаки.

Двое юношей бросились в бегство через маленькую калитку, выиграв благодаря этой уловке по крайней мере сто шагов и имея несравненно более быстрые ноги, чем Нежданчик.

Утром Алекос, который был соней, отправился в церковь поздно, а Сотирис, «дитя молитвы», как называла его мать, пошел одновременно со сторожем, раньше псаломщика и капитана Танасоса, который был церковным старостой.

После литургии и освящения воды священная процессия вышла на пристань, где должно было совершиться погружение Креста.

Этот праздник вызывал огромный интерес. Не столько из-за великолепия церковной процессии, не столько из-за того, кто первым выловит Крест из волн, сколько из-за того… кто вырвет Крест из рук первого, его нашедшего. Сам нашедший отстранялся от дальнейшей борьбы, а счастливчик, завладевший им вследствие этой схватки, получал право собирать денежную дань и пить за чужой счет два последующих дня.

Героями дня были двое: Фтикас и Сорокас. Они из года в год сражались за эту почесть.

Они несли на себе явные следы этой долгой борьбы. Так, у Фтикаса на обеих руках было всего семь пальцев, а у Сорокаса — на один глаз меньше, чем у большинства людей.

Около дюжины лодок стояли рядом с пристанью. В них находились команды двух «булуков» (дружин – прим. пер.), ибо и Фтикас, и Сорокас имели свои булуки и были, почти что, полевыми командирами.

Множество других лодок стояло поодаль, вмещая лишь зрителей. Вся пристань, и весь прибрежный рынок, все балконы, и окна — всё было заполнено народом. Мы говорим «относительно», ибо городок наш насчитывал не более четырех тысяч жителей.

Сотирис и Алекос стояли рядом со священником и высматривали, не видно ли где Нежданчика.

Честной Крест наконец погрузили в волны, и битва началась.

К счастью, в этом году она была недолгой.

Гребец из булука Фтикаса, который первым схватил Крест, оказался достаточно близко к своей лодке и проявил недюжинную ловкость, так что никто из людей Сорокаса не успел ни отсечь ему пальцы, ни испытать на нем свою мощь, чтобы вырвать у него добычу.

Едва ступив на лодку, он оказался на нейтральной территории, или, скорее, в своем доме. Бой на этом прекращался.

Булук Фтикаса ликовал. Уже четвертый год подряд они побеждали. Фтикас в тот день был счастливейшим человеком.

И всё же был некто счастливее самого Фтикаса, по крайней мере минут на десять после этого. Это был Нежданчик.

Когда процессия возвращалась в храм, Сотирис, как ни старался идти рядом со священником, оказался лицом к лицу со своим ночным обидчиком.

Сотирис планировал переложить письмо Нежданчика, которое так и не соблазнился прочесть, в другой конверт, надписать на нем тонким, поддельным почерком, похожим на девичий – “Страдальцу” – , и обмануть его, вручив этот конверт как якобы ответ юной девицы, а затем получить обратно свою феску.

Всё это он намеревался сделать по окончании священной процессии.

Но когда они уже оказались близко друг от друга, Алекос, заметивший, что карман короткого жилета Нежданчика неестественно оттопыривается, шепнул Сотирису:

— В кармане у него твоя феска.

Сотирис подумал, что это лучший момент, даже несмотря на отсутствие второго конверта, ибо среди такой толпы Страдалец не стал бы распечатывать письмо тут же.

Нежданчик вызывающе смотрел на Сотириса. Казалось, он всё еще ждал условленного знака.

Сотирис вынул из-за пазухи любовное послание, искусно сложил его так, чтобы надпись была внутри, прикрыл ладонью и сказал Нежданчику:

— На, получи ответ. Отдай мою феску.

Нежданчик схватил письмо, тут же сунул его в карман своего жилета и отдал феску.

И так каждый получил обратно свое собственное достояние. Сотирис — свою феску, а Страдалец — свое письмо.

Спустя несколько дней, теперь, после праздника Крещения, Нежданчик должен был отплыть, и Сотирис мог больше его не бояться.

1889