Представляем следующую часть второй главы книги Патрика Ле Фермора – “Румели”. Глава называется “Монастыри в небесах”. На русском языке публикуется впервые.
Греческие монастыри были процветающими и многолюдными общинами в прошлом веке и значительной части нынешнего, и я считаю, что их упадок связан скорее с экономикой и законодательством, чем с религиозными сомнениями или спорами. Русская революция нанесла тяжелый удар по силе Православной Церкви в целом и, в частности, по доходам многих греческих монастырей. Национализация церковного имущества в Румынии также лишила их многих поместий, пожалованных в прошлые века господарями Валахии и Молдавии.
Реформы Венизелоса привели к дальнейшей секуляризации монастырской собственности; а война, оккупация, поджоги немцев, грабежи итальянцев и спорадические разрушения повстанцами довершили дело. Мало что осталось. Пустые монастыри, разрушенные пренебрежением и бедствиями, опустошенные временем и теперь, возможно, используемые лишь как загоны для коз и овец, стали такой же неотъемлемой частью греческого ландшафта, как и бесчисленные крепости, оставленные ушедшими франками. Многие из них не больше крестьянского дома.
В некоторых еще остались несколько добрых и гостеприимных стариков, ухаживающих за птицей, половиной акра кукурузы или рощей оливковых деревьев, лишь изредка меняя свои заплатанные и потрепанные рясы на черные одеяния и цилиндрические шляпы, когда они едут на рынок на своих ослах.
Еще одной причиной отсутствия монашеских призваний стало недавнее влияние материалистической цивилизации Запада, которая для греков все еще обладает очарованием новизны. Греки беспокойны, практичны, индивидуалистичны и предприимчивы, и, не знаю, насколько справедливо, они часто обвиняют современных монахов в лени. Монашеская жизнь в Греции, особенно на Афоне, почти не изменилась со времен ранней Византии и мало привлекает поколение, увлеченное достижениями промышленного Запада.
Абстракции редко становятся темой греческих бесед, а созерцательная жизнь глубоко чужда им. Произошедшие изменения — результат не интеллектуальной борьбы, а легкого и автоматического отступничества. На Западе, возможно, из-за пресыщения, отвращения и страха перед порожденной им цивилизацией, происходит возрождение монашества. В Греции всё наоборот. Жизнь, если бы не войны и экономические трудности, могла бы обойтись без утешения религией (кроме деревень или городов, где она остается национальным символом) или философии.
За ужином аббат мрачно вторил этим мыслям о монашеском упадке. «Один только Святой Варлаам владел тремя деревенскими фермами, но все они были потеряны при Венизелосе в 1928 году. Они пропали. У нас тоже были тысячи акров земли… А до войны — сотни овец и коз, сотни коров, шестьдесят лошадей… Немцы, итальянцы и повстанцы покончили с ними. Раньше здесь были сотни монахов, целые батальоны — батальоны, Михаил! — и отшельник в каждой расщелине скал, как ульи, полные пчел… А теперь взгляните на нас! Ах, паракими, паракими!» Это слово — «упадок» — стало привычным в последующие дни. «Молодые больше не равняются на нас». Задумчиво наливая вино, он вдруг улыбнулся своей почти панической улыбкой и повторил слова из греческого Евангелия о том, что вино веселит сердце человека, после чего чокнулся с нами.
________________________________________
На рассвете следующего дня меня разбудил звон колоколов. Воздух дрожал от звуков семантр окружающих монастырей. Эти плоские деревянные балки, каждая длиной в несколько ярдов с сужением посередине для удобства монаха он хватает левой рукой, в то время как правой он ударяет по плоской поверхности резкими ускоряющимися движениями маленького молоточка, звук которого разносится на мили. Удары отсчитываются по три в честь Троицы. Некоторые говорят, что этот инструмент был изобретен Ноем, чтобы созвать фауну мира в Ковчег. Это заставило нас задуматься, насколько похожи на Ковчег были эти монастыри, каждый из которых покоился на своем собственном Арарате. Прямо за моим окном громкий звон колокола святого Барахана разогнал последние остатки сна. Я вспомнил, что вчера был канун дня святого Димитрия Солунского и, накинув одежду, пробирался, зажигая спички вдоль узких переходов и лестниц, к маленькой церкви монастыря. Лишь несколько бледных просветов в темном небе предвещали новый день.
Церковь, едва ли больше молельни замка, посвящена Всем Святым. Приглушенная лампада у алтаря и свечи, освещавшие бревиарии отца Христофора и Виссариона, слегка разгоняли окружающую тьму. Но за пределами их узких островков света все было погружено во мрак. Я устроился в одной из стасидий, выстроившихся в небольшой полукруглой нише справа от алтаря. Соответствующая апсидальная впадина слева терялась в темноте. В церкви мы были втроем. Пока Виссарион пел службу, я пытался следить за невмами, изгибами и четверть тонами восточно звучащей монодии по точкам и подъемам-спадам тонких линий и завитков алых чернил над текстом на освещенной свечой странице.
Волосы обоих монахов, обычно собранные в пучки и спрятанные под головными уборами, теперь ниспадали длинными прядями до середины спины. Снизу свет свечей отбрасывал причудливые тени на восковые черты Виссариона и резко выделял глубокие глазницы, горделиво изогнутый нос и насмешливо сморщенный лоб отца Христофора, когда он, с кадилом в руках – величественный колосс в роскошных, но поношенных облачениях – появился из алтаря. Его низкий голос вторил высокому тембру Виссариона. Во время паузы в литургии дьякон повернул пирамидальный аналой на его оси, перелистнул страницы и начал нараспев читать панегирик святому Димитрию. Кот Маки медленно вошел в церковь и направился к алтарной преграде; свет из центральной арки отбросил его удлиненную тень на каменный пол. Он ловко запрыгнул на высокий восьмиугольный стол, инкрустированный перламутром, на котором стоял аналой, свернул хвост вокруг бедер и уселся, уставившись на страницу. Не прерывая пения, Виссарион отодвинул поднятую лапу от края и нежно погладил черепаховую голову, продолжая петь. Так, медленно, разворачивалась долгая литургия.
На изогнутой стене над маленьким островком света Виссариона едва угадывались детали фресок святых: голые коричневые голени отшельника, узор черных крестов на конце белого патриаршего омофора, потрепанные пелены и ремни канонизированного крестьянина, пурпурные сапоги императора, позолоченные поножи героя, ржавые складки мученической мантии и расшитые жемчугом туфли архонта — все исчезало во тьме. Выше на стене, в конце невидимых удлиненных тел, тисненая позолота их нимбов отражала пламя свечей в тусклом театре золотых подков. Лишь с медленным проникновением бледного света зари через восточные люнеты они начали проявляться один за другим. Лохматый святой Иоанн Продром, странно крылатый, держал свою голову на блюде, наполовину окруженную радужным сиянием. Святой Димитрий опирался на копье. Святой Георгий был центурионом с мечом и щитом. Святой Прокопий щеголял с полуобнаженным палашом. Святой Гойделас был одет в красную мантию, а его гиацинтовые кудри стянуты повязкой. Святая Анаис неоднозначно жестикулировала в плаще, подбитом узором из маленьких черных орлов. Еще выше изображались более сложные сцены: прекрасное Успение Богородицы на алом ложе, Рождество, процессии кающихся, взбирающихся в гору с крестами на плечах, высокие замки, осады с небом, полным снарядов, ожесточенные битвы и кораблекрушения. Каждый свод, каждая перемычка, каждый выступ и карниз были заполнены небесным воинством, которое в конце поднималось к великому Пантократору в центральном куполе. На двух главных колоннах были изображены братья, перестроившие большую часть монастыря в 1511 году — святые Нектарий и Феофан, члены аристократической семьи Апсарас из Янины. Они были написаны как идентичные фигуры в темных клобуках и рясах с необъятными бородами, оба устремляли взоры к небу, держа в одной руке свиток, а в другой — точную копию церкви, в которой они изображены. На боковой стороне колонны нартекса, в лимонно-желтой далматике, черном скапулярии и лиловом плаще, стояла высокая фигура с нимбом и темной бородой, чьи струящиеся локоны были увенчаны царской или императорской диадемой. Накануне мне указали на него как на императора Иоанна VI Кантакузина — одного из основателей монастыря святого Варлаама, как объяснил мой гид*.
Когда служба закончилась, уже рассвело, и я вышел в нартекс, или притвор, чтобы рассмотреть остальные фрески. Росписи кафоликона (нефа) были завершены в 1548 году, а нартекса — в 1566 году, неким Франкосом Кателланос и его монашествующим братом, отцом Георгием. Странно, но для неискушенного глаза, вроде моего, византийский канон почти не менялся. За исключением критского возрождения, одна и та же пластическая техника сохранялась в общих чертах более тысячи лет, и посторонний мог бы отнести эти росписи к гораздо более раннему периоду. Как и современная православная религия, восточная иконография оставалась в духовном смысле частью Византийской империи вплоть до очень позднего времени. Много позже после того, как Византия перестала существовать, кроме как в виде священного видения в сознании греков.
Примечание:
*Думаю, это ошибка, и фреска, вероятно, изображает Иоанна Уроша Палеолога, короля Фессалии, фактического деспота Эпира и аббата одного из Метеорских монастырей — человека, известного, согласно хроникам, своей святой жизнью. Это объяснило бы царские и святые атрибуты, тогда как к Кантакузину, даже при всей снисходительности иконописцев, применимы лишь первые. Ошибка, если она есть, понятна: император, удалившись в конце своей бурной карьеры в монастырь на Афоне, принял то же имя — Урош Палеолог (Иосиф или Иосафат). (Иосиф было также монашеским именем Иоанна VII Палеолога.) Имя написано рядом с фреской. Кроме того, Анимий Кантакузен был основателем соседнего монастыря святого Стефана, хотя его связь с семьей императора не установлена, что добавляет путаницы. Монахи в трех Метеорских монастырях называли Иоанна VI основателем, и его фреска обозначена как таковая. Однако хроники, насколько мне удалось выяснить, этого не подтверждают. Он почти наверняка был щедрым благотворителем и мог посещать монастыри во время своих кампаний в Эпире и Этолии в 1340 году.
