Представляем следующую часть второй главы книги Патрика Ле Фермора – “Румели”. Глава называется “Монастыри в небесах”. На русском языке публикуется впервые.
Я смутно вспоминал детали гостевой комнаты, когда отец Христофор подкрутил фитиль масляной лампы. Вспоминал те несколько дней, что я провел здесь за четыре года до войны: стол со стеклянной чашей, полной визитных карточек министров, прелатов и византинистов, диван под окном, выцветшую русскую гравюру с панорамой Иерусалима. Казалось странным, что что-то столь человечное и гостеприимное, как эта золотистая, в свете лампы, комната, могло существовать на такой ветреной и суровой высоте. Но вскоре отец Виссарион уже резал яблоки и козий сыр для мезе, сопровождавшего узо, которое аббат подливал в маленькие стаканчики, как только они опустошались. А когда мы сели за скромный ужин из фасоли, была распечатана большая бутыль. К тому времени, как двое монахов закурили трубки, мы уже углубились в разговоры о войне, проблемах Греции и упадке православного монашества. Они составляли интересный контраст — застенчивый, тщедушный Виссарион в поношенной рясе и мягкой скуфье, с добрым взглядом из-за толстых линз, и исполинская фигура аббата, его проницательный и насмешливый взгляд, худые сардонические черты лица, повторявшиеся на стене в виде гигантской тени, окруженной клубами дыма. В его речи сквозила житейская мудрость и колорит. Его семья веками служила священниками в Каламбаке. Прервав эту традицию белого духовенства, он в тридцать два года стал монахом монастыря Святого Варлаама, а затем, что казалось необычно быстрым, был рукоположен в диаконы, затем в священники и через три месяца назначен архимандритом и аббатом. Сейчас ему было семьдесят шесть, и за всю жизнь он не болел дольше нескольких дней. Его средство от случайной простуды или легкой лихорадки, как он утверждал, было надежным — пять дней в горах с монастырскими стадами, бесчисленные оки (мера веса примерно 1,3 кг. – прим пер.) вина, ночевки в шалашах пастухов, и затем — он раскинул свои огромные руки в жесте Самсона, обнимающего колонны Газы, — он снова чувствовал себя сильным, как великан. Он надеялся, что отец Виссарион сменит его на посту аббата.
Поглаживая огромного черепахового кота у себя на коленях — в монастыре их было двое: Маки, сейчас мирно мурлыкающий, и маленькая черная кошечка с белой мордочкой и красной лентой на шее по имени Маригула, — он описывал монастырь зимой, когда горы покрыты глубоким снегом, а выступающие балки обрастают сосульками, как сталактиты. «Некоторые из них длиной в несколько ярдов и толщиной более двух футов. Когда начинается оттепель, они отламываются и падают в долину с грохотом, похожим на пушечные выстрелы. Иногда облака такие густые, что мы с Виссарионом натыкаемся друг на друга в церкви, пока поем службу…» Как странной и одинокой казалась эта жизнь безбрачия! Упоминались и другие монахи, но за все время нашего пребывания мы видели только одного — человека невероятного возраста, который однажды утром медленно, опираясь на палку, прошел в церковь.
После жестких досок, на которых я спал в деревнях Пинда, кровать в моей побеленной комнате казалась великой роскошью. Когда ветер стихал, я слышал ровное дыхание спящего аббата в соседней комнате и иногда вздох удовлетворения. Затем ветер снова начинал стонать вокруг нашей сужающейся каменной гряды. Снаружи луна окаймляла черепичные купола церкви, наполняя пустые наклонные долины, простирающиеся к югу от этих столпообразных гор, бледным и мерцающим сиянием.
На следующее утро за обедом место аббата было пусто. Он поднялся затемно и уехал, чтобы обратиться с речью к угольщикам, работавшим в монастырских лесах на склонах Хасийских гор. Путь туда и обратно в седле занимал шесть часов. Мы остались наедине с Виссарионом. Несмотря на строгости Афона, похоже, нет различия по полу в гостеприимстве, предлагаемом православными монастырями, и Джоан была здесь желанной гостьей, как и любой из мужчин. Большие глаза Виссариона вспыхивали за очками, когда он рассказывал истории о местных святых Фессалии — о чудесах святого Дионисия из Кардицы и смерти покровителя его родных мест, святого Гидеона из Тимавоса, замученного чуть более века назад Вели-пашой, сыном знаменитого тирана Янины – Али. Его собственная жизнь была не менее интересна. После нашего отступления из Греции в 1941 году он, несколько месяцев прятал двух британских солдат в предгорьях Олимпа. Позже к ним присоединился командир авиакрыла, выпрыгнувший с парашютом из горящего самолета над Фессалийской равниной. Когда это стало слишком опасно, он бежал с ними на подводной лодке из Трикери, к югу от Пелиона, на Ближний Восток. Там он служил в греческой армии от Эль-Аламейна до триумфа Греции при Римини. Но он всегда мечтал стать монахом, и после демобилизации провел несколько месяцев в различных афонских кельях и скитах. Затем он некоторое время жил в монастыре Доуско на горе Ходзякас, но, не сумев там обосноваться, перебрался в Метеоры.
«Это место для меня», — закончил он. «Я останусь в Святом Варлааме навсегда». Он указал на голубую пустоту неба за окном. Больше ничего не было видно. «Здесь, наверху, — сказал он, — чувствуешь себя почти в Раю…»
Призывы к монашеской жизни в Восточной Церкви стали реже в последние десятилетия. Теперь они совсем редки. С первых веков христианской эры, когда огромное число аскетов в Фиваиде было организовано в общины святым Пахомием, Греция, Египет и Левант всегда были плодородной почвой для монашества. Именно для международного сообщества монахов великий святой Василий, создавая свой Устав (предшественник Устава святого Бенедикта – краеугольного камня западного монашества), устанавливал законы в своих кипарисовых рощах на понтийских берегах. В православном мире до сих пор существует только один монашеский орден — святого Василия. Однако он делится на два устава: киновийный, или общежительный, сравнимый с жизнью бенедиктинцев, и идиоритмический, или индивидуальный, который можно приблизительно сравнить с жизнью камальдулов и картезианцев. Последние живут и питаются отдельно и встречаются только в церкви. Но, несмотря на ранние подъемы и частые посты, жизнь здесь гораздо менее суровая и уединенная, чем в орденах святого Ромуальда и святого Бруно; а строгости цистерцианцев здесь неизвестны. Восточное монашество процветало и распространялось в раннехристианские времена и Средние века, и почти не было пустыни без столпника или горы без монастыря. Самые высокие вершины обычно посвящались пророку Илии, их высота символизировала его вознесение на небо, а все великие монастыри Востока, кажется, были построены в удивительных местах. Монастыри Афона, вулканические конусы Каппадокии, вершины Метеор, монастырь святой Екатерины на Синае и монастырь святого Ивана Рильского в южных болгарских высотах иллюстрируют то, что в меньших масштабах происходило по всему христианскому Востоку. Гуманизм Ренессанса не смог поколебать устои Православия, равно как и Великая Ересь, и новые идеи энциклопедистов. Те далекие бури, которые потрясли Западную Церковь до основания, здесь заглушались расстоянием, чужой культурой и турецкой оккупацией. Турки, хотя и презирали христиан, в целом терпимо относились к религиозной жизни райи (райи принадлежали к низшему классу налогоплательщиков Османской империи, в отличие от аскери (военных) и кул – рабов, включая янычар – прим. пер). Монастырям позволяли множиться. Вспышки расовой жестокости против восставших греков лишь укрепили позиции Церкви, и Церковь наряду с языком стала внешним символом, талисманом греческого выживания. (Так оно и осталось.)
Продолжение следует >>
