ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС – Η ΤΕΛΕΥΤΑΙΑ ΒΑΠΤΙΣΤΙΚΗ

ПОСЛЕДНЕЕ КРЕЩЕНИЕ

ПАСХАЛЬНЫЙ РАССКАЗ

Если какая-либо другая добрая женщина и видела в свои дни хорошие хозяйства, то несомненно их видела и тётушка Софула Константиниа, почтенная семидесятилетняя хозяйка, жительница приморской деревушки на одном из островов Эгейского моря.
Её обычно называли Сарантану, и многие предполагали, что это прозвище ей дали потому, что она якобы имела разум, равный сорока женщинам, что не считалось преувеличением. Другие же говорили, что слово это образовалось путём сокращения от Сарантаннону, то есть крёстная мать с сорока крестниками.
В действительности, она не достигла этого числа. Ей не хватало всего двух или трёх крестников, и она надеялась вскоре достигнуть сороковницу. Признаться, поначалу она крестила по доброй воле всего пять или шесть младенцев своих соседей, сколько и всякая другая добрая хозяйка обычно крестит. Но как только стало известно и подтвердилось, что у неё лёгкая рука, тогда все соседки, родственницы, свояченицы, подруги начали её осаждать.
Она получила добрую славу, потому что её крестники выживали, сколько бы их ни вынимали из купели. И столь же важно найти крёстную, «чтобы дети её выживали», сколь и священника, «чтобы попадал в своё чтение».
Тётушка Софула, однако, терпеливо несла это бремя. Правда, крестильные рубашечки в ту эпоху, хитон и куколь с крестом, а также крестильные свечи, мелкие, как весенний дождь, двугривенные для уличных детей, стоили всего десять грошей.
Тётушка Софула походила на заботливого садовника, который не довольствуется тем, чтобы только сажать свои цветы, но ещё лелеет и поливает их. Она любила своих духовных детей, как своих собственных, ласкала их, баловала и наставляла.
Дядя Констандис, первый ворчун деревни, не разделял этой слабости своей супруги.
— А, браво! Балуй своих крестников, дура!.. — ворчал он всякий раз, когда видел её озабоченной своими крестниками. Нашла чем заниматься, дура!..
Тётушка Софула мало беспокоилась об этой причуде своего мужа, который был добрым человеком покуда не нервничал. К тому же дядя Констандис редко появлялся в городке. С тех пор как он перестал выходить в море, он занимался исключительно возделыванием своих земель. Каждое утро он садился на своего крепкого мула, отправлялся в поля и возвращался после захода солнца.
В то время, около 184… года, тётушка Софула крестила тридцать девятого крестника. Ей не хватало всего одного, чтобы достигнуть сорока, для успокоения своей совести. Она крестила без разбора и мальчиков, и девочек, но заботилась о том, чтобы давать точные записи священникам и духовным лицам, дабы не случилось как-нибудь в будущем брака между двумя разнополыми крестниками, и не пострадала её душа.
Каждый год в Великий Четверг в просторном дворе её дома происходило большое движение. Тётушка Софула закатывала рукава до локтей, и сама замешивала тридцать девять пасхальных куличей для своих стольких же крестников… Но кроме крестников были ещё внуки и правнуки, и их было немало.
В общей сложности требовалось более семидесяти кокконов – детских куличей, для крестников, внуков и правнуков. В это число не входили большие куличи, которые она готовила для своих кумовьёв, племянниц и двоюродных сестёр.
Великий рой крестников и правнуков гудел вокруг цветущих деревьев двора в тот день. С третьего часа пополудни, когда дядя Констандис пробуждался от послеобеденного сна, с острой желчью на носу, и надевал свои шерстяные штаны, водружал на голову величественную тунисскую феску, брал в качестве скипетра свою большую янтарную трубку, вешал на пояс глубокий шёлковый кисет и отправлялся в кофейню подышать морским воздухом, с того часа просторный и квадратный двор отдавался на разграбление крестникам и правнукам. Величайшее счастье и неслыханную радость испытывали тогда соседские дети, если им удавалось проникнуть во двор тётушки Софулы, который считался почти сказочным. Многие из них просовывали головы в щели закрытой дворовой калитки, которую изнутри подпирали ревнивые крестники, не имевшие праздничной одежды. Другие, более смелые дети, взбирались на забор двора и находили способ спрыгнуть оттуда внутрь. Но горе им, если их замечали бдительные фавориты. Их гнали щипками и укусами, как шершня пчёлы.
В Великий Четверг 185… года все крестники были собраны во дворе старой Софулы. Старший из них был уже двадцатилетним юношей, а младший — двухлетней девочкой, которой крёстная дала своё имя. Этот младенец был сороковым духовным чадом тётушки Софулы.
Наконец родилось это долгожданное дополнение к предначертанному числу, и оно было любимцем тётушки Софулы. Крёстная питала честолюбивые планы на будущее этой дочери. Даже сам дядя Констандис из всех крестников терпел только эту маленькую. Однако любовь тётушки Софулы к ней доходила до безумия.
В тот день тётушка Софула заперлась на первом этаже и замешивала тесто. Несколько детей ждали её снаружи, у двери.
Но большинство шумно играли в прятки вокруг огромного чана, возле маслобойни, а другие шумели у садовых решёток, и возле колодца.
Маленькая Софула, которой было всего два года, как мы сказали, испускала радостные крики, лепетала, как птенец ласточки, и бегала вслед за другими детьми. Крёстная сначала попыталась удержать её возле себя, но малышке стало тесно, и она потребовала выйти.
— Мне тоже пойти поиграть, крёстная?
— Во что ты будешь играть?
— В прятки, крёстная! — лепетала малышка.
— Девочки не играют в прятки, — строго сказала ей крёстная.
Маленькая не стала жаловаться, но нахмурилась. Увидев это, крёстная позвала Афинио, двадцатилетнюю служанку, которая тоже была одной из её крестниц, и поручила ей малышку, строго наказав присматривать за ней.
Но Афинио тут же забыла наставление своей госпожи, поскольку на скамейках сидели четыре или пять соседок, а мы знаем, как увлекательна беседа праздных женщин, она села рядом с ними и отпустила маленькую Софулу бегать.
Мало того, получив приказ от госпожи набрать воды из колодца, она наполнила кувшин, но не позаботилась закрыть крышку колодца, и оставила его открытым. Небрежность, в которую никогда не впала бы старая Софула или другая благоразумная женщина. И пусть никто не сомневается, что старуха тысячу раз повторяла это наставление своей служанке, но Афинио не была из тех женщин, которые славятся внимательностью.
В самый разгар разговора женщины, сидевшие на скамейке, вдруг услышали какой-то шум, похожий на всплеск падающего в воду тела, и одновременно приглушённый крик, а за ним второй, более громкий.
Женщины автоматически вскочили.
Не успели они двинуться, как дверь первого этажа с грохотом открылась, и тётушка Софула, дрожащая, босая, в одних чулках, с голыми руками, в муке, побежала к колодцу, крича:
— Девочка! Девочка!
Благодаря свойственной любви проницательности, тётушка Софула сразу поняла, что её маленькая крестница упала в колодец. И действительно, она не ошиблась.
Маленькая Софула бегала, но увидев колодец открытым, она подошла, прильнула к низкому деревянному ограждению, увидела на воде отражение своего ангельского светлого лика, начала улыбаться ему, наклонилась слишком сильно, поскользнулась на блестящей от частого трения верёвки, доске и упала головой вниз в колодец.
Другие женщины, и Афинио с ними, размахивая руками, побежали вслед за тётушкой Софулой.
— Ведро! Верёвку! — кричала вне себя старая Софула.
— Черпак! — крикнула Афинио, ошеломлённая (как будто в колодец упало ведро, которым черпают воду).
— Чтоб тебя черпаки таскали, сука! — крикнула ей с громовым взглядом тётушка Софула. Ты утопила моего ребёнка.
Старуха сразу поняла, что несчастье произошло из-за небрежности её служанки.
— Я спущусь в колодец, крёстная, — сказала ей Афинио.
Поскольку ведро так и не появилось, ибо известно, как люди теряются в трудных обстоятельствах, и пока одни из женщин бежали туда, а другие сюда, и малышка тем временем тонула, тётушка Софула позволила Афинио эту милость. Она знала, впрочем, что эту, как и любую другую работу, более подходящую для мужчин, та была способна сделать.
Итак, Афинио подняла свои юбки выше колена и, ступая по известным ей выступам внутренней каменной кладки колодца, специально устроенным в каждой шахте колодца, спустилась до поверхности воды. Малышки нигде не было видно.
Глубина воды была в три человеческих роста, и Афинио не могла опуститься ниже.
Тем временем ведро нашлось, и его спустили к Афинио. Та взяла верёвку и начала вращать ведро в воде.
Тётушка Софула рыдала и рвала на себе волосы. Её сердце уже не чувствовало утешения надежды…
Наконец ведро наткнулось на что-то всплывающее. Маленькая поднялась на поверхность, но была уже трупом…
Голова была сильно разбита. Упав в воду, она, со всего размаха, ударилась о камень, закружилась, наглоталась воды и не всплыла быстро на поверхность…

До конца жизни тётушка Софула была безутешна от этого жалкого несчастья. И это её последний крестник!..
Она сохранила свою любовь к невинно умершей до благочестивого предрассудка. Прожив ещё достаточно лет, она каждый год в Великий Четверг неизменно готовила кулич для несчастной малышки. В Пасхальное Воскресенье, как только возвращалась утром с Воскресной службы, открывала ставший бесполезным колодец и бросала в воду кулич и красные яйца для своей маленькой Софулы.
Добрая женщина уверяла, что после этого из воды поднималось необъяснимое благоухание, как фимиам невинной души, восходящий к Богочеловеку Творцу.
(1888)