На русском языке публикуется впервые.
Харон, Смерть, — вечный спутник и самый естественный из попутчиков. Кочевник, погибший в горах, умирает без исповеди и причастия. Если он умрёт в пути — а ежегодные миграции кочевников, подчинённые неторопливому шагу отар, могут длиться двадцать пять или тридцать дней, — его тело кладут на вьючное животное, а как снимут, то три вечера подряд зажигают для него свечу и ставят чашу вина, «чтобы душа его пила». Если цаллингас (пастух) тяжело заболевает, колокольчики на животных заглушают, если он умирает, все животные, даже вожаки, лишаются своих бубенцов в знак траура. Когда мужчинам исполняется пятьдесят, а женщинам — тридцать, все кочевники, какими бы здоровыми они ни были, путешествуют со своим некралаксием, «смертным запасом» — новым комплектом одежды, в котором их похоронят. Тело покойного, одетого в эту новую одежду, укладывают на полу хижины или шатра, ногами от солнца, со связанными руками и ногами. Родственники всю ночь бдят над умершим, чтобы ни собака, ни кошка, ни курица не переступили через него. Наконец, тело заворачивают в шерстяное одеяло или два плаща из козьей шерсти и несут на погребение на носилках из ветвей. Когда его выносят, кто-то ломает деревянную ложку, и никто не оглядывается назад, боясь Харона, который крадётся за ними в поисках новой добычи.
В старину тело хоронили без священника — «он умер без отпевания» – так говорили. Перед тем как земля покроет тело, ему развязывают руки и ноги и разрывают одежду, чтобы он мог свободнее двигаться «туда, куда пойдёт». Если поблизости была часовня, его клали там, но пастуха, умершего в горах, хоронили под скалой или на вершине склона, откуда он мог бы смотреть на свои стада, если они вернутся на следующий год. Рядом втыкали его посох, а могилу женщины отмечали прялкой с веретеном и нитью. Её хоронили со всеми кольцами, цепями, серьгами и праздничным убором из золотых монет. Когда родственники через три, пять или семь лет приходили выкопать её снова, чтобы перенести кости в ящик или мешок (как это делают по всей Греции), эти безделушки забирали, мыли и передавали детям. Иногда кости скелета оказывались твёрдыми, «не поддающимися разрезанию»; это значило, что умерший превратился в вампира. Поэтому требуется вмешательство священника и экзорцизм, и тело оставляют ещё на год, чтобы оно «размягчилось». Траур по умершему сыну длился пять лет, и чтобы подчеркнуть этот печальный период, женщины иногда носили одежду задом наперёд. Два традиционных времени дня для возобновления причитаний — закат и предрассветный час, когда первые вороны начинают каркать.
ВСЁ это — совсем не похоже на «Дафниса и Хлою», очень далеко от Феокрита, Мосха и Биона. Пастухи Вергилия ещё дальше, ранние вехи на цветущей тропе, которая извивается через Херрика, Ватто и Фрагонара к Малому Трианону и Севру. Атрибуты Доброго Пастыря в Новом Завете столь же неуместны, как и добродетельный, довольно простой образ, который связывают с пастухом на Западе.
Пастухи, которые никогда не покидают равнин, малоинтересны. Но горные пастухи — активные, худощавые, жилистые, соколиноглазые мужчины, с чертами лица, будто выдолбленными и высеченными солнцем, ветром, дождём, снегом и градом. Во время своих редких спусков в долины они производят впечатление, больше напоминая своих врагов — волков, а ещё больше — орлов. Они живут вне досягаемости властей, и грань между пастушеской жизнью и беззаконием часто размыта. Фактически они олицетворяют независимость и неприкосновенность. Где бы в греческом полуострове ни встречались эти горцы, они символизируют свободу, а самыми свободными и независимыми из всех, за исключением их личных и племенных ограничений непреложных норм поведения, являются саракацаны. Они принадлежат к более древнему и дикому миру, чем аркадийская мечта и греческая Сицилия. Они существовали до идиллии и эклоги и пережили их.
Впервые я мельком увидел их в декабре, когда мне было девятнадцать, на черноморском побережье Болгарии между Варной и Бургасом, а затем ранней весной, четыре месяца спустя, возле реки Струмы в Македонии, во время Венизелистской революции 1935 года, после боя у моста Орлиако.
По причинам, которые я не стану здесь описывать, я оказался скачущим на восток поздним мартовским вечером по дороге в Серры и Драму, на одолженной лошади в дружелюбном эскадроне лёгкой кавалерии победоносной армии генерала Кондилиса. Мы немного опережали основные силы роялистской армии, которая с пушками, пехотой, грузовиками, повозками и обозом тянулась за нами длинной пыльной лентой. Марш превратился в нечто вроде карнавала. После перестрелки с обоих берегов реки и обстрела с холмов позади, с минимальными потерями с обеих сторон, сопротивление рухнуло, и наши противники сдавались или рассеивались на восток. День завершился для моих новых друзей и для меня моментом, когда они обнажили сабли и с громоподобным, но бескровным галопом ринулись через деревянный мост Орлиако против уже исчезнувшего врага — это было максимально близко к кавалерийской атаке, что нам довелось испытать. Охваченные восторгом и облегчением, мои спутники распевали по дороге эстрадные песенки из Афин. Они снимали с плеч карабины и стреляли с седла в птиц на телеграфных проводах. Внезапно, за головами всех этих весёлых всадников, на высоком лесистом хребте в трёх милях от нас, показалась цепочка тёмных вигвамов, которые заинтересовали меня ещё в декабре, и я решил покинуть своих спутников на ночь и (один всадник двигается быстрее армии) догнать их на следующий день короткими путями через горы. После беззаботных прощаний и выкрикнутых обещаний выпить вместе в Серрах, Драме и Комотини я смотрел, как они удаляются, звеня стальными ножнами о шпоры; затем поскакал через равнину к холмам и доносящимся издалека козьим колокольчикам.
КОГДА я внезапно, в сердце оглушительного водоворота полудиких собак, на закате остановил коня у лагеря, оказалось, что это стан из примерно пятидесяти хижин, разбросанных среди деревьев вокруг родника. Всё вокруг было наполнено золотистой вечерней пылью, блеянием, лаем и звоном колокольчиков. Овец и коз, за которыми следовал их пищащий молодняк, гнали посохами, криками, оглушительными свистами и подначиванием собак в большой полукруглый загон из плетня и хвороста на крутом склоне. Оказавшись внутри, их направляли к узкому проходу на одном конце загона, где их хватали за рога, хвосты или задние ноги, зажимали между коленями пастуха и, несмотря на сопротивление, за несколько ловких секунд доили в медные котлы. Несмотря на моё недолгое знакомство с Грецией, я знал, что появление незнакомца в сельской местности вызывает дружелюбный шум любопытства и расспросов. Но здесь было не так. Отстранённые погонщики удвоили усердие в своей работе; их крики стали громче, доение — более поспешным. Впервые я увидел этих библейских людей вблизи. Их чёрные плащи и капюшоны придавали им вид бенедиктинцев, которые «одичали». Мелькали и очертания женщин, поражающих своим сорокообразным геометрическим узором, поднимающихся от своих тусклых ткацких станков и появляющихся на мгновение на пороге дымящихся конусов шатров. Авторитетный старик с пышными усами и затейливым посохом наконец усмирил собак и спросил, что мне нужно. Я мало что понимал из его слов; предыдущие два месяца, мои первые в Греции, я провёл в заснеженной горе Афон, пытаясь превратить мои несовершенные знания древнегреческого в основы современного, а саракацанский диалект был дополнительным барьером. Когда они поняли, что, несмотря на заплатанные бриджи и обмотки, я не солдат — ни сабли, ни ружья! — а иностранец из Англии, один, слишком молодой и пока не имеющий хищного вида, чтобы быть способным на вред, их сдержанность начала таять.
Что происходит? Они указали вниз на армию, мерцающую внизу на равнине сквозь длинный кокон пыли, и до нашего слуха донёсся звук трубы. Что это был за шум возле Струмы? Бам-бумбум? Тра-та-та-та? Н’танг н’танг? К моему удивлению, из их полупонятных вопросов я уловил, что они имели лишь смутное представление о происходящем. Они знали, что было кинема — движение или революция, но не более. (Сейчас мне приходит в голову, что они, возможно, благоразумно выжидали, чтобы понять, что я за птица; «какой табак я курю», как говорится.) Казалось почти невероятным, что они не знали о событиях, произошедших так близко и расколовших всю Грецию надвое. Во всяком случае, с интересом или иронией они слушали мою запинающуюся, жестикулирующую, наполовину древнюю, наполовину современную, насыщенную звукоподражаниями пантомиму новостей: мятеж половины вооружённых сил в поддержку Венизелоса, бомбардировки в Афинах и Аттике, продвижение правительственных войск через Салоники к реке Струме, бой у моста, как мятежный линкор «Авероф» ушёл на Крит, как сам Венизелос бежал, вероятно, на Кипр, в то время как македонские лидеры отступали во Фракию, а возможно, и в Болгарию. С десяток кочевников в капюшонах собрались вокруг меня, опираясь на посохи и в нужные моменты цокая языком в знак осуждения. Когда я закончил, я заметил, что их обветренные лица, возможно, из-за забавы от странного языка, на котором было доставлено это сообщение, утратили суровость; сине-серые глаза нахмуренного деспота, заговорившего первым, приобрели отеческое выражение. «Эх, παιδί μου, — сказал он с весёлой миной, не соответствовавшей его словам, — κακός είναι ο πόλεμος» («Война — плохое дело, дитя моё»). Затем, через плечо, он сказал остальным: «Мальчик, наверное, голоден». Я спешился, светловолосый юноша взял мою лошадь, другой — седельные сумки, седло и мешок с овсом, и мы направились сквозь сумерки к хижинам.
К тому времени, как мы закончили горячее молоко с чёрным хлебом, раскрошенным в него и посыпанным толчёной солью — их единственной, казалось, едой, которую мы все вместе черпали ложками из одной миски, — около сорока пастухов уже уселись босыми и скрестив ноги на разостланных одеялах, держа посохи вокруг костра из хвороста в центре большой куполообразной хижины. Полдюжины собак лежали, тяжело дыша, в тёмном проёме двери. Старик вечно подталкивал в угли крошечную кастрюльку узловатыми, как дубовые яблоки, пальцами, и мы по очереди шипели и глотали из одной и той же чашки обжигающе горячий, пузырящийся кофе. Другой пастух усердно нарезал горстями табачные листья на бревне длинным ножом, затем скручивал их и вежливо предлагал грубые цилиндрики, чтобы курильщик мог их облизать, склеить и зажечь веточкой. Прерывистая сага дня, странность её языка, вызывавшая время от времени дружелюбный смех, была пересказана заново и обсуждалась часами.
