*** В начало >>
Я спросил его, что означает название “Саракацан”, сказав, что я слышал, что на самом деле это каракатчани, турецкое слово, означающее “черные, которые кочуют” или “черные кочевники”. Он закрыл глаза и запрокинул голову, прищелкивая языком в знак отрицания. – Нет, нет. Это неправильно. Мы не знаем, но некоторые люди говорят, что мы получили свое название от деревни Сирако в Эпире, и что Али-паша сжег это место дотла, прогнал нас и заставил с тех пор скитаться”. Я сказал, что Сирако – это деревня в Куцовлахе. Дядя Петро несколько раз раздраженно ткнул посохом в коврик. “Я ничего об этом не знаю. Мы греки. Никакого отношения к куцовлахам не имеем. Кто знает, откуда они родом? Их невозможно понять, когда они разговаривают между собой. Люди всегда путают нас, потому что и мы и они носим черное и пасем стада. Мы держимся от них подальше. Вы никогда не увидите, чтобы саракацан женился на куцовлашке. Не говоря уже о карагуни. По, по, по!”. При упоминании об этих племенах он двумя пальцами подхватил подол своего пиджака всеэллинским жестом брезгливого презрения и слегка встряхнул им взад-вперед, словно желая стряхнуть с него пыль и паразитов.
Повторяющаяся приветственная песня, постепенно набиравшая силу по мере того, как комната наполнялась гостями, давно прекратилась. Низкие круглые столы, уставленные бокалами и общими блюдами с жареной дымящейся бараниной, искусно срезанной с туш, вывернутой наружу и посыпанной каменной солью, были расставлены среди гостей плотно, как кусочки головоломки. Над головой из рук в руки начали переходить плетенные бутыли с вином. Бокалы весело звякали друг о друга, чудесным образом наполняясь, как только их осушали, а тарелки возвращались снова и снова за второй или третьей порцией. За окном под деревьями пировали толпы гостей. Целые ягнята жарились, шипя и дымясь на вертелах. Мы слышали стук мясницкого ножа о чурбан и хруст разделываемых костей. Жилистый кочевник трудился, как палач, чтобы поспевать за двумястами великолепными аппетитами. К этому восхитительному жаркому не прилагалось ничего, кроме ломтей темного, превосходного хлеба, нарезанного на батоны, похожие на маленькие жернова, и разогретого в куполообразных печах снаружи. Это был, в некотором смысле, банкет в стиле каменного века. В подобных случаях незнакомцы становятся объектом пристального внимания: им постоянно предлагают особые лакомства, кусочки печени или почек и еще более необычные придатки. Из голов, разрезанных пополам и вскрытых наподобие шкатулки, с каждой стороны у которой по рогу, извлекают порции мозгов. Пришлые часто сталкиваются с проблемой “овечьих глаз”. Горцы высоко ценят их, но для всех, кроме самых ассимилированных путешественников, их взгляд является мучительным упреком.
Примерно через час общий гул разговоров стих до единой глубокой ноты бурдона, которая превратилась в вступительные фразы песни клефтов, где первая строфа исполнялась группой из двух или трех человек, а затем повторялась медленным и протяжным ревом, начинавшимся неистовым пением других пастухов. Довольно удивительно, но так далеко от Пелопоннеса речь шла о лидере великой войны за независимость Колокотронисе. (Я скорее ожидал услышать о какого-нибудь северном клефте и, прежде всего о Кацандонисе – саракацане с диких гор Аграфа.) «Колокотронис закричал», — пели голоса кочевников, — «и весь мир задрожал: «Где ты, бедная Никитара, у которой крылатые ноги? Иди, иди и схвати турок, загони их, как зайцев, в ловушку, часть убей, других захвати и запри в замке… В Антикорфе и Трикорфе кровь течет ручьем». Это породило еще одну волнующую мелодию юга: «Они перекрыли все дороги Мореи, они запечатали все перевалы». Когда голоса в толпе стихли, ровная и неизменная нота меньшей группы продолжила завывание, создавая свою собственную странную вибрацию. За этим относительным затишьем всегда следовал протяжный низкий призывный крик “Оре!” (“О, ты!” или “Слушай!”), который сопровождает большинство клефтических строф, и начиналось еще одно действо из воинственного прошлого, сопровождаемое внезапными восклицаниями и пронзительными свистами пастухов.
