«Керхана́ — Пархана́ — Цане́во»

Позвольте и мне вмешаться в полемику, которую завёл господин Г. Сумелидис и продолжает господин П. Меланофридис. Я отдаю себе отчёт, что оба они прекрасно чувствуют себя на своей почве, и если здесь есть кто-то чужой, то это, без сомнения, я. Однако я знаю их обоих как людей настолько доброжелательных, что мне нечего бояться их гнева.

Всё, что замечает господин Сумелидис о поразительном способе усвоения и превращения в греческое иноязычного материала, заимствованного народом в ходе его взаимодействия с турками, чрезвычайно интересно. Эти наблюдения подчёркивают ассимиляционную силу языка, который вот уже три тысячи лет течёт из своих гомеровских, исполненных духа первоистоков, — вечно текучий и неиссякаемый, древнейший и вечно новый, живой; поразительный даже среди всех прочих чудес, из которых состоит греческий мир, и орошающий собой духовную Ойкумену. Кроме того, это даёт высочайшую меру пластического дара народа, который даже в своём упадке продолжает не просто говорить по-гречески, но и огречивать, обогащая всеми возможными способами свои выразительные средства. Своими замечаниями господин Сумелидис открывает перед исследователем новую область, которой, насколько я помню, никто прежде не касался.

Однако я вынужден не согласиться с ним, особенно в том, что касается стихов плача (мойролóги), где народ-плакальщик с таким успехом проявляет своё пластическое и ассимиляторское искусство:

Я полагаю, что весь этот спор, в который оказался вовлечён и господин Меланофридис, и, до известной степени, господин Филон Ктенидис, не может прийти к какому-либо завершению, потому что изначально отталкивается от отправной точки не просто ошибочной, а ложной. Ошибка кроется во втором стихе. Не обращаясь к первоисточнику текста (для этого потребовалось бы много времени, да и вряд ли это кого-то интересует), я утверждаю и считаю, что он записан неверно.

Насколько я помню и слышал, этот плач был общеизвестен (известен всем) и звучал в устах пожилых женщин в наших краях. Они, достигнув определённого возраста, уже не пели, а именно причитали — за своей повседневной работой, особенно во время жатвы. Правильное написание этого стиха должно быть таким:

И я искренне удивлён господином Меланофридисом. Хочу сказать, что не могу понять, что заставило его отказаться от собственного, более верного, на мой взгляд, написания и принять другое. Я не утверждаю, что знаю диалект во всей его полноте и во всех его нюансах — такое заявление было бы глупостью. Но я знаю его достаточно хорошо и питаю некоторое доверие к своему слуховому чутью, или, скажем иначе, к своему языковому ощущению.

Итак, слова ке́хро я не знаю, не помню и никогда не слышал. Разумеется, в этом нет ничего удивительного: есть много слов, которых я не знаю и не слышал. Но именно это слово, утверждаю я, не существует. Я знаю слово кехри́ (пшено), но какое отношение пшено может иметь здесь? Говорят также ке́хрос или ке́грос, но здесь речь идёт о керхана́се. Отвергаю это. Поэтическая необходимость порой искажает слова (в народной поэзии — крайне редко, тогда как в книжной — чаще), но до такой степени противоречащей языку, эстетике и поэтичности — нет.

Теперь перехожу к керхана́. Здесь я не могу быть столь категоричен. Возможно, где-то и нашлась женщина-гончар, и её оплакали именно так. Хотя это маловероятно, поскольку гончарное дело — мужское занятие. Не исключая, что где-то и когда-то так и причитали над какой-нибудь гончаршей, я всё же говорю, что не припоминаю, чтобы слышал это слово именно в этом стихе. Зато я слышал пархана́н. Пархана́ есть у каждого и у каждой. А гончары — это единичные случаи.

Что же такое пархана́с или пархана́? Это род, группа, компания, товарищество, а иногда и шайка, банда разбойников или контрабандистов. Приведу несколько примеров:

• «Был он в селе Георгиу-Янни, в Али́ной пархане́».
• «Отделился он от своей парханы́».
• «Приходили — приходили — пришли — сидели (на ярмарках) пархана́ды, пархана́ды».

Я застал дядюшку Стофóрона из Стефана́ндов, милого старичка, и много раз слышал, как, когда я приносил ему кофе, которым угощала его моя мать, или приносил холодную воду из родника, он медленно, нараспев, слегка шепелявя (зубов-то уже не было), произносил привычное благословение. Позвольте мне сохранить его при этом случае:

Дядюшка Стофóрон был чрезвычайно набожен за литургией, он бы сказал (если бы присутствовал) «Символ веры» и «Отче наш». Однако он настаивал на «да не будешь попом». Кромня́не (односельчане автора Ставроса Канонидиса), чтобы подразнить своих соседей-имеря́н за их раздоры, говаривали: «У имеря́н восемь родов и девять пархана́д!»

Что касается ца́немана и цане́во, боюсь, моё мнение будет весьма скудным. Однако я исключаю его связь с турецким tzan. Мы говорим цане́во, а не джане́во. Возведение его к саннам, ца́ннам или чапни́дам (чапнийская порода коз) кажется мне натянутым. Натянутым мне кажется и смысловое сближение цанезме́нос с легкомысленный, капризный и т.п. Может быть, легкомысленный или капризный и является цанезме́нос, но не обязательно. Цанезме́нос — это изнеженный, избалованный, лалашéменос (избалованный до крайности). Также это не должно иметь никакого отношения к зандóс. Зандóс — это безумный, неистовый, сумасшедший, а иногда и отчаянный (в переносном смысле). Более правдоподобной мне кажется связь со словом избалованный (канакевмéнос). Однако было принято подзывать (звать) новорождённых ягнят словом цан-ца́н, подобно тому, как щенков подзывают ку́ти-ку́ти. Не исключено, что именно от этого звательного междометия и произошло цане́во. Я лишь строю предположение. У меня нет доказательств. Я говорю слово, но не устанавливаю закона.

На фото: Гречанки Трапезунда, в своих местных традиционных костюмах. До 1920 года.