ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС – ОХ! ЗАЗНОБУШКИ

Половина большого неказистого здания была с потолком, другая половина, бывшая когда-то постоялым двором, — без потолка, без пола, сырая и тёмная. На половине с потолком добрый учитель греческого преподавал своим строптивым ученикам по тринадцать часов в день. Четыре часа он вёл занятия в первом классе, четыре — во втором и пять — в третьем. Внизу, в скопившейся за три десятилетия пыли, паслись тысячи мокриц, уховёрток, жучков и прочей мелкой живности, и водили хороводы мириады мышей. Наверху, в той части здания, что была с потолком, в юго-восточной половине, парили причастия, инфинитивы, местоимения и монотонно распевали, сменяя друг друга, лица, числа и наклонения, а розга частенько отбивала такт на спинах учеников.

С запада, напротив школы, находился небольшой подворье упразднённого монастыря Святого Николая — домик из двух отдельных комнат с дверями на улицу. В одной постоянно жила мать Сиклитики́, семидесятилетняя добродетельная монахиня. В другой останавливался добрый отец Исаа́кий, всеми почитаемый духовник, когда спускался из монастыря исповедовать кающихся.

Рядом с жильём духовника высились две облетевшие шелковицы с голыми ветвями. Немного ниже шелковиц, к северу, находился дом Софианины, на балконе которого висела красивая клетка, а в клетке, нахохлившись, сидел на круглой жёрдочке большой, с блестящими пёстрыми перьями попугай. Рядом с домом Софианины высился большой дом с просторным двором и широкой высокой террасой, выходящей почти прямо на большие двери здания, служившего школой. А дальше за этим домом находился маленький, низенький, дурной славы домик с забелёнными закрытыми окнами, где жила Во́цайна-колдунья.

Было десять часов утра. Учитель, закончив утренние занятия в первом классе, отпустил тупоголовых учеников и начал урок во втором. Внизу, у порога школы, возле двери, внутри и снаружи на земле, с книгами под мышкой или раскрытыми на коленях, но не читая их, сидели ученики третьего класса, ожидая своей очереди, около одиннадцати, чтобы послушать утренний урок.

Южнее, снаружи домика духовника, четыре или пять благочестивых старух сидели на каких-то пнях и толстых брёвнах, ожидая своей очереди войти к духовнику. Было за два-три дня до Рождества, и, постившись как добрые христианки, они чувствовали потребность исповедоваться, чтобы удостоиться Святого Причастия. Тем временем, сидя снаружи у двери духовника, они сообщали друг другу любопытные истории и, из христианского рвения, осуждали поведение своих соседок и знакомых.

Время от времени слышался резкий и пронзительный голос учителя, поднимающийся выше обычного тона, когда он бранился и кричал в запале. А затем, как шёпот, различался более слабый голос ученика, отвечающего на вопросы учителя. И одновременно на противоположном балконе попугай, словно наэлектризованный, кричал:

— Попуга́й! Хочешь кофе?

А ученики, сидевшие у порога школы, хохотали, захлопывали книги, бегали, кричали и носились как угорелые.

Один из учеников III класса, высокий, костлявый, с живым взглядом, выглядевший по меньшей мере лет на шестнадцать, не отрывал взгляда от высокой террасы. До сих пор на террасе никого не было видно, но вскоре там показалась красивая девушка лет четырнадцати с распущенными светлыми волосами. Затем другая, того же возраста, тоже со светлыми волосами, и ещё одна с чёрными волосами. Тогда ученик, который, видимо, страдал от ранней любви, прошептал:

— Ах, зазнобушки, зазнобушки!

Сосед его, который, казалось, знал о его слабости, наклонившись к уху, прошептал ему следующее двустишие, которое, возможно, он сам или кто-то другой постарше сочинил:

«Стань, Марио́ моя, воеводой, а ты, Ленио́ моя, беем,
а ты, малая Катеринио́, судьёй, чтобы меня судила».

Три девушки кружились, расхаживали взад-вперёд по террасе, гуляли, останавливались, смотрели на небо, разговаривали, бросали взгляды в сторону двери школы, где были ученики, и не знали покоя. Ученики забыли и школу, и книги, и учителя, и самого попугая, повскакивали, задвигались и пришли в волнение, близкое к панике. Три зазнобушки, как называл их бедный ученик, недолго пробыли на террасе одни. И другие му́ки-зазнобушки появились вслед за ними. Видимо, эта терраса служила местом сборищ всех девушек округи. Летом, после захода солнца, или зимой, в ясный, декабрьский, солнечный день, девушки поднимались туда, спустив свои белые платки до самых глаз, повернувшись спиной к солнцу, чтобы не загореть. Оттуда слышался весёлый щебет и жизнерадостный пересвист дев, пение человеческих ласточек, едва членораздельное, но не менее бессмысленное, чем пение пернатых ласточек весной.

На террасе было уже шесть или семь девушек от десяти до пятнадцати лет. Послышался тяжёлый топот шагов учеников II класса, спускающихся по лестнице, словно за ними гнались незримые призраки глаголов, союзов и причастий как живые картинки с чёрных досок. Двенадцать или пятнадцать юношей шумно высыпали из дверей школы, походя выкрикивая: — Попуга́й, хочешь кофе? — обращаясь к невозмутимому экзотическому созданию, которое взирало на них с блаженным безразличием, не внимая их призывам. В этот момент весёлые девушки мгновенно исчезли с террасы. Они сделали это словно из жалости к бедным ученикам III класса, которым, когда подошла их очередь, предстояло с болью и сердечным трепетом подниматься на урок, пока те зазнобушки находились на террасе. Ученики поднялись тогда с двойной печалью: из-за этой потери и из-за того, что им предстояло.

Едва ученики поднялись в комнату для урока, как девушки снова мгновенно появились на террасе. Но теперь их было уже не столько как прежде. Маленькая стайка быстро увеличилась, и  их на террасе стало, наверное, от пятнадцати до восемнадцати девушек. Сначала были Марио́, Ленио́ и Катеринио́, три девушки из этого дома. Затем пришли из соседнего дома Ксенио́ и Кумбо́, две красивые смуглые сестры, одной четырнадцать, другой двенадцать лет. За ними пришли Фолио́-Велиса́рова и Махо́-Портари́това из двух других близлежащих домов. Потом пришли Катинио́, поповна, и Эванфи́я, капитанша, из дома их кузины Махо́, где они гостил. Затем пришли Цицо́-Ра́фти, Аспасо́-Пана́ди и Софу́ла-Баки́ри, и последними пришли Мо́рфо, Серету́ла, и Кирацо́ и Асминио́, её сестры. Все или почти все были красивыми: с голубыми очами, с чёрными очами, с глубокими и тёмными и цвета красного вина очами, с белой кожей, с медово-золотистой и покрытой лёгким пушком кожей, с чёрными и вьющимися локонами, с длинными русыми и каштановыми косами, с лёгкими впадинками у глазниц, с красивыми тонкими розовыми или нежными коралловыми губами, с синеватыми жилками, с прелестными ямочками и улыбками под щеками, со станом юных кипарисов, в белых платках, в тонких прозрачных платочках на голове, в коротких юбочках, в белых гетрах и в стоптанных туфлях без задников.

Собрались они высоко на террасе, словно ласточки на верхней колокольне мраморной звонницы летом, и говорили, и щебетали, и смеялись, и пересвистывались, и беседовали, и чирикали. Одна пыталась что-то рассказать, да бросала на полуслове, потому что другая перебивала её вопросами, восклицаниями и замечаниями. Третья начинала песню и пела только полтора стиха; четвёртая делала четыре-пять па каламатьяно́ (традиционный греческий танец, который исполняется на свадебном приёме – прим. пер.) и останавливалась. Другая каким-то образом сплетала руки крест-накрест с двумя другими и заставляла их танцевать «ка́мару» (танец, один из переводов – арка, прим. пер.), напевая при этом медленно и мелодично:

«Арку строю, Арку строю,
Арку строю у моря…»

И кама́ра не заканчивалась, и никакое начинание не удавалось, и никакая беседа не доводилась до конца. Не было заботы, не было мысли, раздумья и печали. Очи сияли, ланиты цвели, улыбки расцветали, песни пелись шёпотом, и зарождающиеся чувства, глубокие и лёгкие вздохи,и дуновения юности обвевали, освежали, студили тела и сердца.

Около половины первого уже не осталось ни одной из благочестивых старух снаружи подворья попа Исаакия. Попугай уже давно не слышал, чтобы голос измученного учителя повышался, и не издавал своего обычного крика.

Девушки готовились расходиться и спустились с террасы. Теперь они находились внизу, во дворе дома, громко разговаривали, и шумели так, как никогда не шумели бы другие дети того же возраста. Общение приумножало их бестолковость, и казалось, что каждая из них обладала таким количеством безумства, сколько было бы у всех вместе. Напротив них, во дворике домика колдуньи, стояла безобразная старуха с неприбранными волосами и одеждой и смотрела на них странным взглядом.

Без четверти час наконец спустился с высоты школьного этажа учитель, и тотчас же с гамом и шумом спустились ученики. В тот день была особенная радость. Это был последний урок перед рождественскими каникулами.

Ватага учеников увидела девушек, и взгляды устремились прямо во двор большого дома с террасой, а ноги отказывались идти в другом направлении. В ту же минуту безобразная старуха, которая смотрела на девушек, будучи возмущена теми сумасбродствами, которые видела, решила, что одна из девушек отпустила какую-то шутку в её адрес и что остальные над этим посмеялись. Ей показалось, что она ясно расслышала слово «колдунья». Не теряя времени, она хватает большую репейник с изгороди соседки и бежит к тому месту, где стояли девушки.

Многие из них, из других  домов, попрощались с тремя сёстрами и начали расходиться. Отвратительная старуха, с растрёпанными седыми волосами, в наспех накинутом платке, в разорванной и залатанной красной шерстяной юбке, спереди короткой, распоротой от пояса и волочащейся сзади, в одном шерстяном, грязном, разорванном у пальцев и пятки чулке, с одной босой ногой, сморщенная, хмурая, с одной прядью волос, свисающей до плеча, с другой — короткой и подвёрнутой под платок, бежала с большой колючкой, имеющей острые и жгучие шипы, чтобы, выцарапать глаза или, по крайней мере, разодрать нежную плоть девушек. Её собака бежала сзади, неистово лая, возвещая атаку.  Раздраженный попугай сверху, с балкона Софианины, начал кричать:

— Попуга́й! попуга́й!

Это была она, та самая Во́цайна-колдунья. Среди бела дня, проходя мимо её дома, все крестились. Ночью никто не осмеливался пройти. Она пользовалась большой славой в своём ремесле. Если случалось, что какое-нибудь местное судно долго не подавало вестей и считалось пропавшим, она была способна показать в яйце жене или матери подозреваемого моряка судьбу корабля. То корабль был цел с командой, а она показывала его утонувшим внутри яйца. То корабль действительно потерпел крушение, а она показывала его плывущим внутри желтка. Это определялось не вознаграждением, которое она надеялась получить, а чувствами, которые она питала к жене или матери судовладельца. Но исход дела не слишком вредил её репутации. Она всегда оставалась Во́цайной-колдуньей. И как ей это удавалось!?

Так вот, она бежала, сжимая в руке огромную колючку, с одной прядью волос, мотающейся на плече, жёсткими, как черепашья кожа, ступнями, бившими по земле, словно копыта кобылы. Девушки тем временем разошлись в разные стороны. Она, своим взглядом, выбрала среди всех групп самую многочисленную и обратила на неё свою ярость.

Там было пять или шесть девушек. Они ничего не замечали и продолжали медленно идти и разговаривать. Колдунья, приблизившись, замедлила шаг, и стук копыт больше не был слышен. Она желала насладиться удовольствием разорвать шею или щёку одной или нескольких  девушек, прежде чем они узнают об этом.

В то же время юноши из III класса греческой школы заметили атаку, и двое или трое из них, самые бойкие, не колеблясь, бросили книги на землю, схватили немного камешков и бросились преследовать колдунью. Они бежали за ней и каждые пять шагов поспешно наклонялись, хватали камни и комья земли и швыряли в неё.

Трое или четверо других побежали за ними, держа книги под мышкой.

Разъярённая колдунья уже догнала девушек, и те наконец почувствовав погоню, ускорили шаг, недоумевая и посмеиваясь.

Собака бежала за Во́цайной, неистово лая, трое школьников бежали за собакой, бросая камни и комья. Попугай издалека, с балкона Софианины, повторял:

— Попуга́й! Хочешь кофе?

Только ветерок от колючки и самый кончик шипа коснулся волос одной из девушек, двенадцатилетней Махо́, дочери Портари́та.

В то же время камень, метко брошенный высоким и худым учеником, тем самым, которому на ухо прошептал его соученик вышеприведённое двустишие и который первым бросил книги и побежал, ударил так метко и так сильно потряс огромную колючку в руке Во́цайны, что колдунья почувствовала удар, рука у неё заболела, и она уронила своё оружие на землю.

Длинноногий юноша с торжеством наступил на ветвистую колючку, а колдунья обратилась в стремительное бегство, в то время как остальные всё ещё преследовали её, забрасывая камнями, собака ужасно лаяла на них, а попугай кричал прямо в лицо колдунье:

— Хочешь кофе? Хочешь кофе?

(1894)