ΔΗΜΙΟΥΡΓΙΚΌΝ ΚΟΤΌΠΟΝ: АЛЕКСАНДРОС ПАПАДИАМАНТИС – КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

Огромная волна, неистовее остальных, вздыбилась недалеко от берега, бешено пенясь, с ужасающим гулом разбиваясь о скалу, оставив позади своих более слабых собратьев, и сама вступив в борьбу, словно питала личную страсть против легкого суденышка, жалкого поплавка, несущего в себе, помимо врожденной легкости дерева, еще и тройную человеческую легковесность мореплавателей. Сильнейший Евро (восточный ветер – прим. пер.) начал дуть с вечера, неистово свистя над морем и сушей, сжимая и закручивая вблизи волны, ввергая в пучину водовороты и кружения — бескрайнее поле непримиримой войны, где трудно было различить и флот, и опасные места. Горизонт потемнел уже до захода солнца, и свинцовое небо, мрачное и безлунное, нависало над яростно бушующим морем, безмолвное над ревущим, недвижное над сотрясаемым, словно купол темной мечети над полом танцующих дервишей. Затем мало-помалу спустилась ночь, смешивая и скрывая своей беспредельной чернотой беспорядок мироздания, пряча вверху звезды, а внизу — материки и моря. Три звезды дрожали на севере, то скрываясь, то появляясь, готовые упасть и пропасть в бескрайнем царстве Посейдона, и еще две мерцали на юге, готовые погаснуть, как лампады в убогой хижине крестьянина в неурожайный год. А волны, содрогаясь, танцуя, неистовствуя, разбивались с детским упрямством о скалу, побеждаемые, но не сломленные, гордые, словно сознавая свою силу и предвидя конечную победу. И одна волна, чудовищная, вздутая, словно несущая утро, хлопающая, набухающая, будто внутрь нее вошел и скрывался демон ненависти, представляясь словно влажный кит, выставляя вперед пену вместо белых зубов, схватила, как огромной клешней, за корму и за нос, за киль и за оба борта маленькое суденышко и, подняв, бросила его на скалу, где с ужасным гулом и громким плеском слабая скорлупа разлетелась вдребезги, чтобы снова упасть кусками во множество мелких волн, на которые вмиг распалась та одна, большая, и которые с ласковым плеском приняли свою добычу.

Берег был не совсем отвесным. Побережье, каким его можно было различить в ту кромешно-темную, беззвездную и безлунную ночь, должно быть, было ласковым и приветливым под лучами осеннего солнца, пока не подул Евро, вдохнувший свое неистовство в волны. Там была только одна высокая скала, простиравшая в море свои корни, и сразу за ними начиналась глубина. И потому показалось, что волна, или скрытый в ней демон, выбрала ту скалу, единственную между двумя песчаными пляжами, нарочно, чтобы разбить о ее хребет легкое суденышко. Когда злой дух, по Божьему попущению, бичует добродетельных мужей, он, хоть и неистовствуя и беснуясь, приступает к делу со страхом и невольным благоговением. Но когда во власть Сатаны предаются некоторые из его друзей, часто те самые, через кого он только что мучил и терзал других своих друзей или даже врагов, он с диким злорадством исполняет свое дело, состоящее в том, чтобы уничтожать и убивать своих же доброхотов. Трое мужчин, находившихся на маленьком церникие (тип небольшого парусного судна-прим.пер.), не были, конечно, ни святыми, ни прирожденными злодеями. Они были грешниками, многократно впадавшими в обычные и распространенные у всех проступки, возможно, и в маленькую контрабанду сверх малой толики морского плутовства.

Однако дьявол, видимо, не получил большего попущения навредить людям и в телесном отношении. Один из троих, при самом столкновении, ударился локтем и правым боком о скалу, после чего, почувствовав сильную боль, погрузился в море, но быстро опомнившись, вынырнул, поплыв по волне, которая, казалось, удивилась разрушению, которое причинила, и успокоившись, плескалась миролюбивее вокруг обломков, словно зверь, лижущий кровь собственной растерзанной добычи. Двое других, которые не утонули, а плыли на волнах, работая длинными руками, схватили его и, доставив, высадили на песок, белевший в темноте недалеко от зловещей скалы.

* * *

Начиная от самой песчаной полосы моря, по широкой полосе земли простиралась густейшая рощица сосен, венчавшая пустынное побережье бухты. Справа и слева виднелись два черных, невысоких мыса, приземистых в темноте ночи, теряющих свой малый рост. Впереди расстилалось великое море, которое, казалось, внезапно утихло и возвращалось с глухим шумом к безмолвию, и внушало то чувство меланхолического самоутешения, которое заставляет беспокойных женщин приморских деревень, за час до того бегавших ночью, неся связки свечей, семь раз опоясывающих часовенки сорокалоктевой восковой лентой и самовольно звонящих в колокола, чтобы разбудить рано легшего священника для чтения молебна, восклицающих при этом: «Пресвятая моя, в море! Пресвятая моя, в море!», — час спустя, когда утихнет, ветер и уляжется буря, заставляя их шептать, утешая друг друга, на эллинско-простонародном и христианско-языческом наречии: «Кто утонул, тот и раскаялся!» Трое мужчин оцепенели на песке, поднявшись до того места, куда не доставала набегающая и отступающая волна, чтобы не намочить ноги, промокшие, дрожащие и трясущиеся от холода, чувствуя сильную дремоту. Старший из троих, владелец и шкипер разбившегося судна, говорил о поисках какой-нибудь крестьянской хижины, чтобы найти огонь и кров, и утешал своего сына, говоря: «Было бы здоровье, сделаем другой церникий, побольше». Но его сын, казалось, сожалел не столько о церникии, сколько о прекрасном флоке (косой парус – прим. пер.) из белой ткани, новеньком, который незадолго до того собственными руками сшил, и, казалось, хотел снова нырнуть в море в надежде отыскать флок. Также вздыхал он и о маленькой фелюге, которую несколькими днями ранее сам разукрасил весьма изящно и старательно, в черный и белый цвет, а внезапно подувший сильный ветер унес ее у них, прежде чем они успели поднять ее на борт, в тот момент, когда они отчаливали от Кира-Панайи. Они пристали к некоему ровному побережью пустынного островка, чтобы загрузиться сырами, но сирокко (южный ветер – прим. пер.) внезапно увлек их, загруженных на половину, оборвав якорную цепь, похитив маленькую лодочку. А третий, который был торговцем, тот самый, что ушиб руку и бок о скалу, чувствовал не столько боль от раны, сколько плакал, вспоминая полторы дюжины бурдюков с сыром, которые были на судне, и заклинал их, убеждая остаться до утра, чтобы посмотреть, нельзя ли будет отыскать на морском дне хоть несколько из восемнадцати бурдюков, стоивших ему, как он говорил, более двух тысяч драхм. Но молодой матрос укорял его, говоря, что тот не в своем уме, настаивая после такого крушения (раз уж церникий, в конце концов, стоил несколько больше, чем бурдюки с сыром, и потом, если бы они двое не подали ему руку помощи, он с трудом бы спас свою жизнь среди обломков судна и у скалы), что нужно искать сыры на морском дне, которые, и без того соленые, после морского купания, должно быть, стали и вовсе негодными для еды.

Так младший оставил мысль искать свой флок, а старик снова настойчиво повторил, что пора уже искать, не найдут ли где человеческую душу, которая бы им помогла, или хотя бы место, «чтобы укрыться от ветра». Двое поднялись, третий же по необходимости последовал за ними, и после утомительных поисков, убедившись, что оба мыса были труднопроходимы и обрывисты, нашли на границе песка какие-то притоптанные древесные корни, словно жилы земли, выступающие наружу, в начале леса, где виднелась небольшая полянка и начинала прорисовываться тропинка. Младший, идя первым, вступил на эту тропинку, оборачиваясь боком и протягивая руку старику, который держал под левую руку своего товарища, и, едва различая предметы, спотыкаясь о сухие ветки или камни, они продвигались несколько минут вглубь леса. Они шли со слабой надеждой, что где-то поблизости есть, если не крестьянская хижина, то хотя бы пастушья калиба (шалаш, временное жилье – прим. пер.), и что они найдут душу, сочувствующую их несчастью. Время от времени младший кричал своим хриплым голосом, способным скорее отдалить, чем приблизить какую-либо помощь: «Эй! Здесь есть люди?» Жалки они были, мерзли, страдали ужасно, в отжатой, но не высохшей одежде, и узкая, неясная, мрачная от двойной темноты ночи и леса тропинка не была той дорогой, на которой можно попытаться быстрой ходьбой согреться и ожить.

* * *

Пройдя несколько минут, они пересекли поперек лесистую часть, и вышли на опушку рощицы, где деревья начинали понемногу редеть. Тут-то они и увидели слабый свет, дрожащий на склоне холма, прямо напротив них, к северо-западу. Старик сказал: «Слава Тебе, Господи!», купец вспомнил о бурдюках с сыром и вздохнул, а юноша прикусил язык, сглатывая свои стоны, вспоминая тот белый флок из новой американской ткани, который он сшил собственными руками пять дней назад.

Свет, обозначавший крестьянскую хижину тамошнего жителя, казался не очень далеко, около полумили. Потерпевшим крушение нужно было идти к этому слабому маяку на суше. Тьма была глубокая. Перед ними простиралась большая плоская равнина, казавшаяся в темноте черной, однообразной и безлесной. Ее можно было бы принять за песчаное пространство, вдесятеро большее того песка, который они оставили полчаса назад у прибрежья, если бы она не была тусклой, неблестящей и немерцающей. Она казалась скорее равниной, почерневшей от недавнего пожара, песчаной равниной, где выгорела трава и почернела пыль, без оставшейся золы от сгоревших деревьев, или будто проливной дождь зачернил пепел и смешал почву со следами пожара.

Старик, который, хоть и не хотел в том признаваться, болел душой за свой церникий сильнее, чем купец за свои сыры, страдая от застарелого ревматизма ног, отяжелел в пути и часто спотыкался о дорожные препятствия. Из-за этого сын его вынужден был оставить голову печальной колонны, став вторым, и, держа под левую руку идущего впереди отца, направлять и поддерживать его шаг, а левой же рукой держать правую руку следующего за ними купца. Старик, шедший первым и неспособный различать предметы, ступил, прежде чем сын успел осмотреть и опознать почву, на почерневшее пространство, не удостоверившись толком, что это такое. Он увлек и юношу, вынужденного сделать два шага вперед, чтобы его удержать, тем самым потащив за собой торговца.

Тройное «бултых!» раздалось внезапно. Все трое ступили в воду. Казалось, в тот вечер водная стихия влекла их, преследовала по пятам, требовала их как своих. Все трое погрузились по колено в ил, по пояс в воду. Старик упал ничком, юноша опустился на колено рядом, пытаясь удержать его за поясницу, купец упал набок.

Это было озеро, широко простиравшееся за лесом, о существовании которого потерпевшие крушение не знали. Оно было немалых размеров, и в его тине паслось немало угрей и гнездились косолапые крабы. Бесчисленно же было множество ракушек, чьи пустые и по большей части дурно пахнущие створки составляли там и сям верхний слой дна, под которым простиралась неизмеримая глубина ила, к которому, при падении, прилипли трое потерпевших крушение — первый ничком, уткнувшись в дно, второй на коленях на трясине, третий боком.

— Опять попали! — пробормотал старик, после того как сын его, сдерживая проклятия и ругательства, с большим трудом поднял его на ноги.

— На этот раз я хоть упал помягче, — сказал торговец, намекая на свой удар о скалу, боль от которого затмили воспоминания о его бурдюках с сыром.

— «Мокрый дождя не боится». Лишь бы не хуже, слава Богу! — с терпением повторил старый моряк.

В тот же миг, когда они с трудом отлипали от ила и отжимали свою одежду, послышался сухой щелчок взводимого курка совсем рядом.

Юноша обернулся и смутно различает слева за деревьями, вырисовывающуюся низкую хижину, которой они до тех пор не замечали, да и невозможно было заметить, потому что с тропинки, по которой они пришли, скрытая густой зарослью, она не была видна.

Хижина находилась у самого берега озера, почти омываемая водой. Перед хижиной юноша различил в тот миг некую тень, смутную, склонившуюся к воде.

Молодой матрос не поверил, что это привидение или даже мираж. По подозрительной же тишине, которую хранила тень после послышавшегося маленького щелчка, видно было, что это не дикий зверь.

Юноша понял сразу и поспешил крикнуть:

— Не стреляй! Мы друзья!

Тень сделала движение, словно убирая что-то, и затем послышался грубый голос:

— Кто вы? Что вам нужно?

— Мы потерпели крушение, — ответил сын шкипера. — Мы потерпели кораблекрушение.

Спустя несколько мгновений голос сказал:

— Сюда идите.

Человек зажег фонарь и показал дорогу трем бедолагам.

— А я-то думал, вы хотите украсть у меня угрей, — сказал он.

— Мы упали в воду, потому что не видели, — сказал молодой моряк. — Мы не поняли, что это озеро.

* * *

Под тремя сросшимися деревьями находилась построенная на сваях и крытая листьями платанов хижина крестьянина, который был помощником и заместителем арендатора озера. Хозяин отсутствовал, сказал он им. Уехал вчера вечером, зажег лампадку в домике напротив, где светилось окошко, и ключа ему не оставил. Так что, к сожалению, он не мог принять их в доме хозяина.

Сторожем был молодой крестьянин, очень низкорослый, бывший пастух, хвастливый и болтливый. У него не было достаточно одежды, чтобы одолжить троим, но он дал одному фуфайку, другому рубаху, а третьему — один кафтан. Во дворике своей хижины, на подметенной и утоптанной земле, он развел огонь, и трое людей, усевшись вокруг, пытались высушить свою мокрую одежду.

Тем временем они рассказали крестьянину, как потерпели крушение. Тот слушал рассказ, отпуская больше замечаний, нежели внимая.

Когда наконец услышал, как после слепого и темного пути через лес они упали в воду озера, он испуганно воскликнул:

— Вы упали в озеро? Удивляюсь, как вас не поглотил Глаз озера!

Трое мужчин, несмотря на все перенесенные страдания и бедствие, нашли еще силы удивиться и уставились на крестьянина с выражением неутолимого любопытства.

— Глаз озера!? — воскликнул торговец.

— Глаз озера, конечно, — повторил крестьянин. — он в озере глубоко… и если кто упадет туда, будь то человек или вещь, не сносить ему головы… Глаз озера тянет его, засасывает. Глаз озера выходит прямо в Пуп моря. Много раз старики, наши деды, видели своими глазами, как вещь, которую засосал Глаз озера, вдруг оказывалась далеко в море, между двумя островами. Видели два острова, что там напротив, милях в трех от берега в море? Вот между ними и есть Пуп моря. У моего прадеда, царство ему небесное, упал однажды козленок, когда тот пошел лизать соль, и утонул в озере… Искал он дохлятину, чтобы рыбы не съели и не озверели, и не нашел ее ни сверху, ни на дне. На другой день нашли ее рыбаки между двумя островами, там далеко… Засосал его Глаз озера, а выбросил вон там, Пуп моря… А у другого моего прадеда, деда моей матери, пропала однажды его палка, когда он пошел умыться, и так как была она сухая и легкая, подхватила ее волна и не смог он ее достать, потому что, пока он снимал свои башмачки, чтобы ступить в воду, палка ушла далеко, и мой прадед, Бог его прости, утонул бы, пойди он поглубже в тину. Будь я на его месте, я бы поплыл, чтобы поймать палку, потому что никто меня в плавании не перегонит. Люди того времени, древние, не умели, видишь ли, плавать, боялись в море заходить. А случись мне потерпеть то, что вы потерпели, я бы спасся вплавь, а не как вы, потерпевшие крушение.

— Но и мы спаслись вплавь, — смеясь, сказал младший из потерпевших крушение.

— Да, спаслись, не спорю, — невозмутимо повторил крестьянин. — Но будь я… там… я бы и суденышко спас… Ладно, о чем это я? А! да, о моем прадеде, что потерял свою палку. В воскресенье, пошел он в село за покупками, и видит одного старого лодочника, а тот держит палку. Мой прадед ее приметил и узнал. Это была его. Спрашивает он, где тот ее нашел. Лодочник отвечает ему, что нашел ее между двумя островами. Тогда мой дед ничего ему не сказал, но понял, что ее засосал Глаз озера и выбросил Пуп моря… А крёстный моего деда, старый Константис Кумарис, нашел однажды старую кривую палку, черную, морской водой пропитанную, с дырками от гвоздей, полными ржавчины, которую выбросило озеро на мель, притопленную так, что волна ее покрывала. Откуда бы взяться кривой палке в озере? Судно, подобно вашему, будь оно доброе, крушение, потерпело бы в море, а не в озере. Как видно, засосал его Пуп моря и послал в Глаз озера, а Глаз озера его выбросил… Правда, — заключил крестьянин, почувствовав необходимость перевести дух, — а где именно вы потерпели крушение-то?

Старик ответил, указывая рукой:

— У мыса, здесь внизу.

Крестьянин задумался, словно подыскивая доводы, чтобы убедиться самому, убеждая других; затем повторил с тусклой вспышкой желания в глазах:

— А был ли у вас какой груз на судне?

Купец, которому вопрос ранил душу, поспешил с глубоким вздохом ответить:

— Восемнадцать бурдюков сыра и они утонули.

— Восемнадцать бурдюков сыра! — повторил тоном обоснованного подозрения пастух. — Наверняка их проглотил Пуп моря.

— А может ли случиться, что хоть малую часть, выбросит обратно Глаз озера? — спросил, невольно улыбаясь, истолковывая надежду купца, младший из потерпевших крушение.

— Не бывает, — сказал крестьянин. — Столько кусков Пуп моря не может послать в Глаз озера; если бы Глаз глотал их по одному, тогда Пуп мог бы их выбросить обратно.

Торговец, казалось, желал что-то спросить, но колебался. Наконец, решившись, он повернулся к крестьянину и спросил его:

— А знаешь ли ты сам, в каком месте озера находится этот Глаз?

— Как не знать! — ответил с убеждением крестьянин. — Знаю, конечно; но нельзя человеку приблизиться туда близко; Глаз засосет его непременно и даже издалека может потянуть, если не остережется. Мы это знаем, и когда рыщем в поисках угрей в тине, остерегаемся и вовсе не приближаемся к тому месту.

Торговец безнадежно поник головой.

Молодой моряк заметил, что место, где они потерпели крушение, находится в милях от «двух островов», где, по словам сторожа, находился «Пуп моря». Крестьянин ответил:

— Да, далеко… это ничего… Пуп моря тянет и издалека вещи, если какое груженое судно потерпит крушение…

* * *

Наутро, приведя трех потерпевших крушение в местечко (корчму – прим.пер.), сторож озера, выпив три мастики, рассказывал в харчевне во всеуслышание:

— Вот чудо-то какое случилось там, на Канапице!.. Восемнадцать бурдюков сыра, груз одного судна, что потерпело вчера крушение, проглотил Пуп моря, а выбросил обратно Глаз озера… Будем есть жирных угрей в этом году, ребята… Со следующей недели, как хозяин позволит, начну их ловить… Набросились на сыры, ели-не ели… чертовы угри, братцы! Даже бурдюки наполовину съели… продырявили их насквозь, как решето… Ни одного бурдюка не смог спасти… Восемнадцать бурдюков сыра!

— Восемнадцать бурдюков! — с восхищением повторил один из слушателей.

— Восемнадцать бурдюков, точно! Их выбросил Глаз озера… Угли и головли пировали!

Кабатчик, словно сговорившись с ним, извлек изъеденный мышами кусок сырного бурдюка и предъявил его в подтверждение присутствующим.

— Вот! Кто не верит, — сказал он. — Только этот кусок от одного бурдюка и удалось спасти!

— Правда, — подтвердил, взяв кусок бурдюка в руку, сторож озера. — Ножом пришлось отрезать голову одному угрю, чтобы отнять у него из зубов; вот еще следы его зубов!

И он демонстрировал следы мышиных зубов.

— Так что, хорошо бы нам теперь совершить прогулку туда, что ли, за сыром или за угрем? — пригрозил один из присутствующих.

— Э, варда бене (искаженое. итал. – смотри хорошенько, берегись. прим. пер.) ! Потеряете время зря. Там сегодня хозяин… — сказал сторож.

— А хозяин не шутит, — поддержал кабатчик. — Ему ничего не стоит подстрелить вас дробью, а потом сказать, что принял вас за диких уток, и сделал яхни (тушеное мясо с овощами – прим. пер.).

* * *

Был погожий осенний день.

С утра торговец бегал, чтобы найти перевозчика, который был бы и немного ныряльщиком, чтобы договориться с ним о поисках бурдюков с сыром. Но первый, к кому он обратился, запросил половину бурдюков за труды, второй запросил наличными триста драхм, а третий запросил из восемнадцати бурдюков семь, а затем спустился до пяти. Наконец он договорился с четвертым перевозчиком за три бурдюка.

Но когда тот отправился в путь, был уже полдень.

Утром первый перевозчик, к которому он обращался, дядя Яннис Ксиниотис, не договорившись с торговцем, решил вытащить бурдюки для себя лично. Поэтому, взяв свой багор, он поплыл на Канапицу и, потихоньку шаря, нашел и выловил из восемнадцати тринадцать бурдюков.

Дядя Яннис, довольный, что не потерял день даром, приготовился удалиться другим путем, чтобы благополучно доставить домой тринадцать бурдюков. Но в тот же миг прибывает на своей лодке дядя Апостолис Хрисохерис и требует себе долю из добычи. Дяде Яннису пришлось отдать ему из тринадцати бурдюков четыре.

Не успел дядя Апостолис отплыть, как прибывает старик Манолис Апантос и требует свою долю. Дяде Яннису пришлось отдать ему из девяти бурдюков четыре.

Едва тот удалился, как является мастро-Константис Калафатис, заняв чужую лодку, чтобы требовать свою долю. Дядя Яннис Ксиниотис согласился было дать ему из пяти оставшихся два, чтобы и самому удержать хоть три за свой труд. Но мастро-Константис не соглашался, крича и говоря, что это несправедливо, что другим он дал по четыре, и что он пойдет и донесет на него. Дядя Яннис поспешил дать ему четыре, оставив себе один.

Когда к вечеру прибыл наконец на своей лодке Димитрис Фтелиос, перевозчик, с которым договорился торговец, четыре лодочника уже давно исчезли. Димитрис Фтелиос, с багром, с прангой (разновидность багра – прим. пер.) и с острогой, долгое время прощупывая морское дно, сумел найти три из затонувших бурдюков с сыром — ровно столько, сколько нужно было ему для условленной платы. Остальные, вероятно, унесло морем, и они не нашлись.

И это вполне способствовало молве, которую с утра распустил сторож озера — что восемнадцать бурдюков с сыром проглотил Пуп моря, что их выбросил Глаз озера, и что угри их съели.