Что касается второй жены Стергиоса – к несчастью, не оправдалась поговорка: «Первая рабыня, вторая госпожа» (греческая поговорка, означающая, что вторая жена часто имеет больше власти – прим. пер.). Феодора, бедная, терпела все тяготы, какие доставлял ей муж. Он был обжигальщиком извести, она пекла хлеб. Бедный младенец, Элевферий, не насыщался молоком своей матери. Она казалась уже постаревшей, хотя едва перешагнула тридцать пятый год. Дядя Стергиос, на пятнадцать лет старше, взял ее вторым браком, и притом «с саблей» – он ее украл. Маленький Элевферий, уже четырехлетний, был морщинист, бледен, зарёван, и мать его ни накормить не была способна, ни «отлучить» от груди не могла. Груди ее, будто они пережарились от отблеска печи, висели увядшие под шейным вырезом, и маленький с трудом находил там каплю молока.

Первые двое её детей умерли, одна девочка, другой мальчик, и теперь все ее надежды были на Элевферия. Но великий страх владел ею, потому что и это дитя было больным. Ах! сердечко ее было сожжено! Лучше бы не входил этот человек в мир. Она вспоминала с мукой тот миг, когда «принесли весть» о ее маленькой дочке. Идет, находит ее в колыбели, сухой, черной, полумертвой. Издает крик. Сбегаются две соседки. «Что с тобой? Что такое?» «Мое дитя! Мое дитя!» Зовут доктора. Пока доктор пришел, девочка умерла. В один час, один часик! Пришла соседка Катерина Бростини, завернула ее в саван. Феодора поискала и нашла её одежки. Нагнулась над сундуком, чтобы найти их, и тихо причитала! Катерина бранила ее, говоря, что не причитают по мертвому, пока не оденут. Украсили красиво-красиво, положили на ковер, и покрыли, чтобы не видел маленький и не плакал. Харалампакис был двумя годами старше, и все чувствовал. Его забрали соседки, пока не вынесли тельце. А вечером, когда Харалампакис спрашивал: «Где Хрисо, мама, куда ушла Хрисо?», ему отвечали, что ушла поспать «к цветочкам». И Катерина Бростини сказала ему, что ушла «К попу на гумно — и в сад». И маленький продолжал спрашивать: «Когда придет, мама, обратно наша Хрисо?», пока не прошло три дня, и он забыл.

Ах! Кто знал, что так скоро он уйдет, чтобы встретить ее. На следующий год, Харалампакис заболевает. Доктора вызвали сразу, чтобы не постигло их то же самое. Приходит доктор, смотрит на него. «Ничего нет», отправляет им одно снадобье, другое снадобье. Пока принимал снадобья, у него часто поднимался жар. Приходит, снова смотрит на него, «Через три дня будет здоров». Через три дня он лежал мертвым. Ах! С каким сердцем искать, чтобы найти его одёжки, и какими руками украсить его? К счастью, была там Катерина Бростини, с неутомимым своим усердием, с белым платочком под городским платком, со слегка очерченными усами, и избавила её от труда. Как же причитать по нему? Какие песни сказать ему? Пришли попы и взяли и его, и пропели по нему, и понесли «к цветочкам», туда, куда ушла и маленькая Хрисо годом ранее.

Теперь, этот ребенок, Элевферий, один оставался у нее. Лежала она рядом с ним, поддерживая голову рукой над изголовьем дитяти, держа его голову под левой своей подмышкой. Вспоминала все, что претерпела, и сон не шёл. В очаге еще тлели, немногие оставшиеся угли, зарытые в золе. Над ее головой горела лампада перед образами, отмечая светлой чертой меланхолические лики Святых. Муж ее, растянувшись справа от нее, храпел, с девяти часов. Уже дважды перевернулся на оба бока, и дышал сильно, и что-то бормотал, и порой сопел во сне. 

Бедный дядя Стергиос не был особенно плохим человеком, хотя и любил кушать свой хлеб из «фурниатика» — из общей печи. Говорил, что, поставив печь по соседству, жена избавляется от хлопот с замесом теста. Он щедро возил для неё дрова на своём осле. Со своим осликом веток наволакивал ей обильно, столько сколько оставалось в обжиговой печи. Был, однако, трудолюбив, и не очень-то мучил свою жену. Только когда случалось продать собранную известь, и получить какие-то деньги, никогда не возвращался домой с полными карманами или с пустым желудком. Обычно «зажигал лампады» (тратил деньги на выпивку – прим. пер.). Особенно если был вечер субботы, то «держал три дня» (гулял прим. пер.), как говорила Феодора, и был «в славе своей» (пьяным – прим. пер.) до утра понедельника. Но она знала его систему, и когда видела его «в делах», не говорила с ним, ибо тогда был страх, чтобы «не получила». Только в понедельник утром, когда он немного приходил в чувство, прежде чем отправиться к обжиговой печь, просила его дать ей какие-то деньги, если у него осталось.

В предшествующие Рождеству дни, Стергиос «возликовал Господу» (начал пить и гулять – прим. пер.), ибо продал много кантаров (мера веса в среднем 45 кг – прим. пер.) извести, и получил несколько талеров. Теперь, Рождество прошло, приближался Святой Василий, и поскольку было еще и воскресенье, он не успел сбыть новую партию. Вечером он снова ненадолго «зашёл к приятелю, на веселье», но, к счастью, сегодня вернулся рано — и Феодория сразу поняла, деньги от последней продажи будут спасены. Что она не знала, так это то, что в течение дня дядя Стергиос продал еще извести. И причина, по которой пришел рано, было то, что несколько утомился от похмелья, и чувствовал сильную головную боль. Однако Феодора обрадовалась, ибо, видя своего ребенка больным, имела бы по крайней мере супруга, хоть и спящего. Храп мужа был неким утешением ее тревог.
Между тем ребёнку становилось всё хуже. Феодория, не смыкавшая глаз и неотступно следившая за больным, вдруг увидела, как дитя застонало, затруднённо задышало и сухо закашляло. Лоб его был бледен, губы пересохли, глаза — мутные, а лёгкий румянец проступал на щеках и полз к вискам. Женщина вспомнила такие же признаки у двоих других своих детей — и сердце её сжалось от страха и отчаяния.

Тогда она резко бросилась будить мужа.
— Вставай, Стергиос… Спишь, что ли, муж мой?
Дядя Стергиос, едва проснувшись, протяжно зевнул и огляделся, как во сне.
— Что такое?.. Что тебе?.. Ты что, не спишь, Феодория?
И перевернулся на другой бок.
Женщина тряхнула его изо всех сил.
— Да слышишь ты, муж? Опять уснул? К добру это?
— Чего орёшь, женщина?
— Вставай! Незамог наш ребёнок!
— Ну и что мне с этим делать?.. Незамог так пусть выздоравливает…
И уже плыл как над зияющей бездной, чтобы поглотить его снизу, каким представлял себе рот своей супруги, и прилипал к изголовью, как к краю мягкой, сладострастной колыбели, каким казался ему сон. Как пловец, готовящийся к погружению, готовился погрузиться снова в сон.
— Встанешь, отец?
Это «отец» сказала Феодора как бы от имени болеющего чада. Затем, не в силах удержать слезы, повторила:
— Встанешь, отец, или оставишь меня умирать, как умерли наша Хрисо и наш Харалампакис? Те двое, отец, «у цветочков», в другом мире, в истинной жизни, там, где все маленькие имеют одного отца… В этом же мире, я другого отца, кроме тебя, не имею, и ты другого дитя, кроме меня, не имеешь…
Дядя Стергиос, услышав эти слова, почувствовал, как что-то дрогнуло в груди. Он отбросил одеяло, сел на постели и, моргая, уставился на детскую кроватку. Жена поднесла кувшин с водой и смочила ему веки.
— Не пойдёшь ли ты, Стергиос, не позовёшь доктора?
— Какой ещё доктор?.. Что им до нас? Есть ли у них теперь вера, есть ли сострадание?.. Думаешь, им жаль нас, женщина? Пойду я, постучу в окно — а он притворится глухим, или выскочит и начнёт меня ругать, выгонит: «Раньше не могли прийти? А теперь, среди ночи, будить врача?» Ах, если бы ты знала, какие они стали жестокие, женщина!
— Ну и тяни, раз уж решил, только не вали вину на меня. Скажи, что жена твоя вечером не говорила тебе, что ребёнок болен?
Дядя Стергиос поднялся, надел свои штаны, свою тсаку (куртку – прим. пер.), подпоясался своим желтым, широким и пушистым поясом, обул башмаки на ноги, взял выбеленную феску с короткой вытертой кисточкой, напялил на себя плащ, взял фонарь, который зажгла ему его жена, и вышел.
На улице стояла глухая тьма. Лишь кое-где мелькали редкие звёзды, а небо было затянуто лёгкой дымкой. Час назад утих яростный северный ветер, бушевавший уже три дня, и теперь повисла странная, сладковатая тишина — Стергиос сразу почувствовал – это предвестник обильного снегопада. Первые редкие снежинки уже начали падать.
— Ах, и ещё Феодория хочет, чтобы я привёл доктора, — пробормотал он, скривившись. — Да разве он приедет сюда среди ночи, по такому снегу!
Тем временем он свернул направо, прошёл около двухсот шагов, переходя от одного квартала к другому, и наконец остановился под домом врача. Сделал всё точно, как и обещал: постучал — тщетно. Потом начал кидать мелкие камешки в окно, за которым, как он знал, была спальня доктора. Ответа не было.
Наконец, внизу, на первом этаже, приоткрылась створка окна. Из него высунулась служанка — с одним выбившимся из прически локоном, свисавшим наружу.
— Доктора нет дома, — сказала она.
— А где он? — спросил дядя Стергиос.
— Ушёл.
— Куда ушёл?
— Ещё не вернулся. Уехал к какому-то больному.
— В такое-то время?
— А ты сам разве не пришёл за ним в такое время? Значит, и другие могли его позвать.
Стергиос остался стоять, не зная, что делать. Вдруг служанка, словно желая проявить больше доверия, чем обычно, добавила шёпотом:
— Посмотри-ка, не открыто ли хоть одно заведение на площади… Не играют ли где в карты… Только не говори, что я тебе это сказала.
И тут же захлопнула ставню — и исчезла, будто её и не было.
Стергиос заподозрил, что хитрая служанка просто «посмеялась ему в лицо».
— Конечно, конечно, — бормотал он про себя, — вот как теперь нас, стариков, потешают эти служанки — глядят на нас и не считают за людей. Хотя, честно говоря, я и не такой уж старик… И женился-то всего дважды… А если вдруг Феодория… —
Он не договорил мысль. Она была словно последний отголосок его былой, пьяной беспечности. Но тут перед глазами встал образ бледного ребёнка с прерывистым дыханием и матери, заливавшейся слезами, — и в груди у него вдруг вспыхнуло то, чего он давно не знал: острое, почти юношеское чувство долга. Оно нахлынуло внезапно — как пробуждение.
Тогда в памяти снова всплыли слова служанки: «Посмотри-ка, не играют ли где в карты…»
Он почувствовал, как его охватывает стыд. Он уже устал, глаза слипались, но вернуться домой с пустыми руками — значило бы признать поражение. Значило бы снова увидеть эти глаза жены, полные немого упрёка.
И тогда он принял решение: пойдёт через площадь. Может, и правда где-то там, за столом, с картами и рюмкой, сидит доктор. А если и нет — пусть хоть увидит, что он не просто стоял, сложа руки.
* * *
Помимо всех прочих бед, в прибрежной деревне укоренилась напасть — молодёжь повадилась играть в карты. Из всех чиновников только подьячий, который дал поручительство, мировой судья, заботившийся о своей репутации, да учитель греческого языка не принимали участия в вечерних сборищах, которые регулярно устраивались то у одного, то у другого из госслужащих.
Остальные — все до единого — горели этой страстью. Каждый вечер за карточным столом можно было встретить: помощника начальника порта, санитарного инспектора, двух его помощников или счётчиков, секретаря мирового суда, телеграфиста — всех без исключения. Они сходились, как на праздник, и до поздней ночи шуршали картами, будто в них была жизнь.
Но болезнь эта была не только в чиновниках — она перекинулась и на местных. Особенно в те дни, когда игра переехала в изящное, благоустроенное заведение Танаси Морегиус, — туда тянулись и простые жители: секретарь ратуши, двое молодых мясников, отслуживших в армии, портной, шивший франкскую одежду, который чаще всего играл со сватом, один цирюльник и двое моряков.
А среди них — учитель начальной школы. Он приходил каждый вечер. Ставил одну-две десятки на «шесть», если проигрывал — тихо уходил, даже не выпив рому. Но если выигрывал — садился поудобнее, одна нога на скамье, другая — на полу, короткая трубка в зубах, не гаснущая ни на миг. Выпивал два-три рому — ровно столько, сколько выиграл, — и ровно в полночь вставал, клал деньги в карман, поправлял феску и шёл спать, как человек, выполнивший долг.
Другие обычно проводили здесь всю ночь, до трех, а то до четырех утра. Хозяин, Танасис Морегиус, был весьма доволен этим видом торговли, ибо помимо «законного сбора за карты» продавал мускатное вино и другие напитки. Компания играла и пила. Кто выигрывал, охотно угощал других, только редко находился тот, кто признавался, что выиграл. И, возможно, были правы, ибо, согласно аксиоме картежников, выигрывают только два человека – тот, кто никогда не играет и тот, кто собирает сбор за карты. Из первой категории приходил каждый вечер, капитан Гиоргос Аспрудакис, который никогда не играл, но и не пропускал вечеринки. Двое-трое, стоящих за спинами играющих, выглядели как окаменевшие призраки, как живое олицетворение хорошей и дурной судьбы. Также приходил и дядя Антонис Прифтис, старый лодочник, который оставался до тех пор, пока кто-нибудь не решался угостить «на все», и тогда, выпив свою рюмку, уходил, увлекая и других, стоящих рядом, будто приклееных к спинам играющих. Если же видел, что с угощением тянут, тихо уходил на свою лодку, чтобы прилечь.
Иногда, впрочем, старик Антонис Прифтис и капитан Гиоргос Аспрудакис, в компании ещё двоих, уходили в угол и просто играли в скампили (карточная игра – прим. пер.) — без денег, только ради угощения. Они всегда держались вдвоём, будто союзники на чужой земле. Капитан Гиоргос всегда был «мастером» — то есть вёл игру, решал, как ходить. И если проигрывали — оставались сидеть вдвоём, «с плохим товарищем», как говорится, — до двух часов ночи и позже.
Проигрывал почти всегда старик Антонис. И каждый раз он громко возмущался, что капитан «жульничает», будто тот, ставя карту, успевает подсмотреть, а то и вовсе — подложить.
— Да ты жульничаешь, капитан — кричал он, потрясая феской. — Я ж не слепой
Тем вечером, когда компания собралась в изысканном кабаке Танаси, вдруг начал падать снег. Но не мело и не завывало — снег шёл так тихо, так мягко, будто сам Бог расстилал белые саваны на дорогах для бедных и бездомных. Ветер внезапно стих, холода почти не чувствовалось. И вот уже, незаметно, как сон, по улицам легли широкие белые полосы, будто земля стала чище, чем была.
Один из игроков, встав из-за стола (было без четверти два), подошёл к окну, чтобы проветриться. Стекло было запотевшим, и он прильнул к нему, пытаясь разглядеть улицу. Но почти ничего не видно — только беспредельная, тускло-серая белизна, будто мир погрузился в молчание.
И в ту же секунду — громыхнула дверь кабака.
Дверь была изнутри на засове.
— Откройте, кир Танасис!
— Кто там? — крикнул с нахмуренным голосом хозяин, сидящий у стола и бдительно наблюдающий за играющими.
— Откройте, снег идет.
Не столько из-за настойчивых стуков в дверь, сколько случайно — потому что игрок, подошедший к окну, так и не смог толком разглядеть улицу сквозь запотевшее стекло, — вдруг захотел выглянуть получше, неужели действительно идёт снег? Он-то и открыл дверь.
И в тот же миг в кабак ввалился Стергиос, стряхивая снег с накидки — на этот раз белой не от извести, а от настоящего, пушистого, свежего снега. Пока он шёл от своего дома до дома врача, а потом — через площадь, где заметил свет в заведении Танаси Морегиу, метель стала густой, как молоко. И за считаные минуты снег покрыл землю слоем в ладонь.
— Снег! Снег идёт! — закричали все, увидев Стергиоса, всего в белом, будто его окунули в муку.
Те, кто стоял, бросились к двери, а сидевшие за карточным столом завопили:
— Закройте дверь
— Да откуда ты взялся, Стергиос?
— Что ты тут делаешь так поздно?
— Прямо из печной трубы свалился, что ли, среди ночи?
Но Стергиос не стал отвечать на шутки. Он сразу заметил врача — тот сидел между помощником начальника порта и секретарём мирового суда. Молча подошёл, наклонился к самому уху и тихо, но твёрдо сказал:
— Будьте добры, доктор… Пойдёмте к нам домой. У меня ребёнок болен.
— Кто занемог? — спросил тот, не отрываясь от карт. — Жена, что ли?
— Нет… Ребёнок.
— И в такую-то пору ты пришёл?
— Жена, проклятая, не сказала… Раньше-то всё было в порядке, а сейчас, ночью, стало хуже… Дышит, как мышь под половицей.
— Да ты посмотри, как снег валит! Как я пойду?
Но тут раздался другой голос — громче, теплее:
— Иди сюда, Стергиос, присядь
— Танаси, налей старцу рому. Дай ему мосхато — пусть согреется
— Эй, садись рядом со мной. Погрейся, пока доктор не решился.
Кто-то подвинулся, освобождая место. Кто-то накинул на плечи сухую накидку.
А снег за окном всё падал — медленно, бесшумно, будто земля затаила дыхание.
Это был секретарь мирового суда — высокий молодой человек, светловолосый, с большими льняными усами и глазами, выпученными от постоянного недоверия к миру. Как раз в этот вечер он вел банк — и стоило ему увидеть Стергиоса, как его усы дёрнулись, будто у кота, учуявшего мышь.
Он схватил старика за локоть своей твёрдой рукой и, с той самой дружеской грубоватостью, которую сильные любят проявлять к слабым, усадил рядом с собой — не спрашивая.
— Садись, Стергиос, не стой как палка.
Звали его Аристеид Манганопулос. Его перебросили при смене министерства — где-то около 188… года — с одного конца королевства на другой, будто мешок с известью. Он был человеком вкусившим, любившим выпить, добрым сердцем, — но как прожить на шестьдесят драхм в месяц?
Стергиос допил свой мосхато — и снова, наклонившись сзади через плечо секретаря, прошептал врачу в ухо:
— Сделайте мне эту милость, доктор… Пусть Бог вам отплатит всем, чего душа желает. Жена послала. Она ждёт. Ребёнок в опасности.
— Подожди немного, — сказал врач. — Пусть снег пройдёт.
Врач был неплохим парнем — под сорок, высокий, худой, отзывчивый, не злой и не жадный. Окончил Афинский университет, не поддался безумию, хотя и мог поехать на учебу на Запад. Но сегодня вечером он чувствовал тяжесть на душе. Жалел, что поддался приглашению на картёж. Думал: если бы лёг пораньше — ребёнок Стергиоса не заболел бы, и этот старик не стоял бы сейчас передо мной, в снегу, с надеждой в глазах.
— Как ты узнал, что я здесь? — вдруг спросил он.
Стергиос вспомнил, как горничная сказала: «Они все у Танаси играют», — и ответил:
— Пошёл к вам домой… А потом — с берега, там путь короче… Вижу — свет в кабаке. Думаю: зайду, авось доктор здесь.
— И почему ты решил, что я здесь?
— Не знаю… Так мне показалось… Будто голос сказал: «Там он». Да и рому хотелось глотнуть, чтоб согреться…
— А ты мосхато пьёшь.
— Да вот… господин секретарь угостил. Пусть будет ему во благо.
Аристеид Манганопулос не забыл старика — он держал его коленом, как будто тот мог сбежать. Услышав, что тот упомянул «ром», тут же включился в разговор:
— Эй, старче! А ну-ка, поставь десятку — время скоротать!
Стергиос, в общем-то, не был новичком в картах. В молодости был десятником в армии, четыре года жил в разных городах Греции. Чтобы не обидеть секретаря, начал с десятки — и проиграл.
Но через несколько минут вытащил из кармана все монеты, что были — больше одной драхмы — и проиграл всё до последней.
Чтобы утешить его, Манганопулос налил ему ещё один мосхато — уже за свой счёт.
Стергиос выпил — и, снова наклонившись к уху врача, тихо сказал:
— Ну, пойдёмте теперь, доктор… Снег, кажется, стих.
— Стих, но не растаял, — прошептал секретарь, глядя в окно. — По колено уже.
— Ну что ж… Посмотрим, — сказал врач.
— Чёрт бы побрал! Надо же как раз сегодня ребёнок заболел!
— Пусть будет вам во благо, доктор…
Манганопулос повернулся к старику:
— Да садись, Стергиос. О чём ты думаешь? Поиграй — время пройдёт. Может, и свои деньги вернёшь.
— Да у меня больше нет денег, господин секретарь.
— Не ври, Стергиос. Думаешь, я не знаю, что ты сегодня продал известь?
Старик наклонился к самому уху и прошептал:
— Скажи и своему доктору… Уговори его, чтобы пошёл.
— Куда идти?
— Домой… У меня ребёнок болен.
— Да ничего у него нет, — махнул рукой секретарь. — Не мучайся. Всё будет хорошо.
— А жена одна сидит… Подумайте, господин секретарь…
— Да брось. Держи себя в руках. С ребёнком ничего не случится.
Стергиос опустил голову. И в этот миг перед ним встало видение: его ребёнок — в поту, с хрипом, с лицом, белым как мел, мать, сцепившая руки, шепчущая: «Господи, помилуй…»
— Танаси — крикнул Манганопулос. — Два мосхато — мне и Стергиосу!
Хозяин принёс. Секретарь вылил почти весь свой ром в стакан старика.
— Да я не пью, — сказал тот. — Сильно ударит… Уже пил с вечера.
— Пей. Не думай Ничего у ребёнка нет.
Стергиос сделал глоток — и медленно, как дым, в голову полезли пары мосхато.
— Ты — добрый человек, — сказал он. — Ты дал мне силы… Я так боялся за сына.
— Давай, вынимай полталера — поставим, — сказал Манганопулос, перебирая монеты на столе. — Всё, что видишь, я проиграл до тебя… Даже свои деньги не выиграл.
Стергиос достал свою тряпичную сумку — жирную, потёртую, перевязанную верёвкой. Развязал, вынул один талер — и секретарь разменял ему.
Один из компании вышел на улицу — и тут же вернулся.
— Снегу — выше колен. Как мы вообще домой-то попадём, ребята?
— По крайней мере, перестал идти? — спросил врач.
— Нет, всё идёт.
— Чёрт возьми!
— Слышь, Стергиос? — сказал Манганопулос. — Всё идёт. Сиди, пока не стихнет. А потом — идите с доктором.
— Что же делать, господин секретарь!
— А ты не хочешь поставить хотя бы одну десятку?
Стергиос начал играть — сначала с десятки, потом с двух, потом пошла ставка за ставкой: терцо-тиро, апагаи, пароли (карточные термины – прим. пер.)… А с каждым проигрышем — секретарь наливал ему по мосхато, а с каждым пароли — на целый десяток. И вот, за полчаса, он проиграл весь свой талер — до последнего лепты.
Тогда достал второй. Проиграл и его — за четверть часа.
Потом — третий, последний, что у него оставался.
Буквально за десять минут секретарь держа банк выжал из него всё до капли.
Было уже три часа ночи.
Вдруг — громкий стук в дверь кабака.
— Откройте! Откройте!
— Да кто ж такой сумасшедший в такую-то пору, в такой-то снег? — проворчал хозяин.
— Открой, прошу тебя, кир Танаси!
— Кто там?
— Я, Георгиос Сефердзис!
— И чего тебе?
— Стергиос, обжигальщик извести, здесь?
— А что от него нужно?
Все обернулись на старика.
Он сидел, голова плыла от мосхато, улыбался глуповато, глядя в усы секретаря, и бормотал:
— Да мне всё равно. Забирайте всё. Ну и бедность… Поклоны я не отбиваю… Я ценю дружбу… Ты ведь хороший друг, да?
Дверь открылась.
И в кабак вошёл Георгиос Сефердзис.
* * *
Феодора прижималась головой к подушке, чувствуя на своей щеке тёплое дыхание ребёнка. Она считала каждую секунду, каждый миг, прошедший с тех пор, как муж ушёл, и шептала:
— Сейчас придёт… Уже идёт… Где-то уже близко… Придёт — и с ним доктор. Вылечит моего мальчика… Кто виноват-то? Не доктора винить. Виноваты родители — кто не понимает. Если б я вызвала врача вовремя, Харалампи не умер бы…
Она прислушивалась — не раздастся ли стук, не предвещает ли он возвращение мужа и врача. Но — тишина.
Только снег падал беззвучно.
Бог шёл по земле, окутывая её пеленой, чтобы замерзла, и не дала плодов своим детям.
И расстилал белое покрывало для мёртвых — чтобы они ещё глубже легли в землю и не встали. А время шло. И Стергиос всё не возвращался.
Феодора села, подбросила в очаг несколько поленьев, раздула огонь и снова легла рядом с постелью маленького Элефтериоса.
Ребёнок стонал. Мягко, жалобно бормотал.
Спал тревожным, мучительным сном.
Просыпался — и снова плакал, задыхаясь в приступах кашля.
— Тише, родной мой, тише, малыш… Завтра будешь здоров. Папа пошёл купить тебе конфеты, чтобы ты их ел в день Святого Василия, чтобы играл, веселился.
Я сама сделаю тебе красивую куклу — из теста, с яйцом, будет как живая.
А тётя принесёт тебе другую — большую, из оловянного блестящего металла, с вышитыми узорами, с птичками, с соловейчиками — такой ни у кого нет…
Но ребёнок, может, уже ничего не слышал. С вечера он перестал бормотать.
Феодора всё спрашивала:
— Где болит, Левтераки? Где тебе больно?
А малыш в ответ только стонал и хрипел.
Вдруг — в очаге один из углей резко вспыхнул, брызнув искрами, словно ударил по стеклу.
Феодора вспомнила старинный заговор и начала шептать:
«Если друг — пусть радуется,
Если враг — пусть умолкает,
А если свой, домашний —
Пусть скорее доберётся…»
Но искры не прекращались. Заговор не действовал. Может, потому что сейчас огонь был и другом, и врагом, был в доме — и вне дома…
Наконец вспышки стихли. Но Стергиос так и не вернулся. Феодора не сомкнула глаз с вечера. О, как длинны были эти часы. Бедная женщина невольно прикрыла глаза — и на миг провалилась в забытьё. Не сон, а полусон — когда душа уже ступает на порог дворца снов, а тело ещё не отдало себя полностью.
Но вдруг — новый всполох. Не такой, как предыдущий. Это был звук фитиля лампады — последний, судорожный треск. Она боролась. С последней каплей масла. Чтобы не коснуться воды. Как утопающий, цепляющийся за доску. Как душа, измученная, в агонии, перед тем как покинуть тело.
Какой странный, какой страшный был этот звук. Он вызывал ужас. Он предвещал беду. Казалось, лампада — живая. Что она — прорицательница. Что видит то, чего не видят люди.
Что знает.
Что она хочет сказать? Что предсказывает?
Будто устала быть и святой, и проклятой — освещать покой святых византийских иконостасов
и одновременно — страсти, муки, грехи живых. Казалось, лампада хочет погаснуть.
Она хочет погаснуть, но фитиль борется. И дышит. И бьётся.
Феодора села. Подняла голову. И замерла — прислушиваясь к последнему, судорожному треску фитиля лампады.
Её лицо, подбородок, шея приняли то выразительное положение, которое мы видим в иконах великих мастеров Запада: напряжённое, сосредоточенное, пронзённое болью.
Она была высокой, смуглокожей, с мягкими чертами — почти красивой. Волосы — чёрные, густые — уже начали серебриться у висков, хотя ей было всего тридцать пять. Словно пеплом обсыпанные — будто огонь печи или известковая пыль выжгли их дотла.
Бедная пекарщица. Несчастная жена печника!
Феодора встала, подошла к шкафчику, взяла масляницу, спустила лампаду по верёвке. Скрип блока — тонкий, пронзительный — заставил её вздрогнуть. Она налила масло, подняла лампаду снова, трижды перекрестилась перед иконами святых и прошептала:
— Пресвятая Богородица, помоги…
Потом вздохнула и сказала:
— Так долго мужа нет… Господи, что случилось?
Ей показалось — если открыть окно и выглянуть, она увидит: вот он идёт. И с ним — доктор. Она подошла к окну, открыла его — и внезапно остолбенела.
Вся улица — белая. Погружённая во тьму. Крыши — сплошь в снегу. Всё — накрыто, замело, исчезло.
— Снег! Господи мой… Когда это началось?
Она сжала руки. И почувствовала — тяжесть её беды удвоилась. До этого она боялась за ребёнка. Теперь — и за мужа. Что с ним? Неужели снег завалил его? Не упал ли где? Не замёрз ли по дороге? Не сердце ли у него сжалось от холода?
Господи…
И она обвиняла себя — зачем отправила его в такую ночь? Зачем? Лучше бы оставила всё на волю Божью. Христос и Богородица…Что с Стергиосом? Он, наверное, уже не жив. А завтра утром — принесут замёрзшего, окаменевшего. Мёртвого… О-о-о…
Она захлопнула окно. Замерла — думая, что делать. Ей хотелось самой — такой, какая есть — выбежать в ночь, пойти, найти, узнать. Но ребёнок… Кого оставить с ребёнком?
И потом — может ли женщина, одна, в такую метель, бродить по снегам? Разве это безопасно? Она пыталась успокоиться, ища оправдания в мыслях:
— Может, доктор не захотел идти… Может, оказался строгим, грубым… А Стергиос — гордый — не захотел возвращаться с пустыми руками…
Может, нашёл какую-то лавку, открыта ли в такую пору?.. Встретил своих друзей… И они начали пить… Он просто сидит, пьёт — от стыда, от обиды… Но…
Сколько же времени прошло? Уже слишком долго. Кто держит лавку открыто среди ночи?
Нет, это не похоже на правду. Что-то не так. Что-то случилось. Она ещё немного колебалась.
Потом — перешла в другую часть дома, открыла окно на западной стороне.
Там, почти вплотную, стоял дом Георгиоса Сефердзиса — соседа. С ним у неё давняя ссора.
Они не разговаривали много лет.
— Соседка Георгиана! — воскликнула; — соседка Георгиана!
Подождала несколько мгновений. Не получила ответа.
— Соседка! — повторила; — сосед Йоргис!
Прошло еще несколько секунд, и затем женский голос сказал:
— Что кричишь, Стергена?
— Спит Йоргис? — сказала Феодора, узнав голос соседки.
— Спит.
— Не сделаешь мне милость разбудить его?
— Что случилось?
Георгиана открыла окно. Стергена рассказала вкратце, что с ней происходит.
— И что от него нужно?
— Пусть сделает милость, пойти посмотреть, что сталось с моим мужем.
— И как пойти, раз снег по пояс?
— По пояс? Ох! Бедная я, что делать?
Между тем проснулся и Йоргис, который после некоторых возражений, уступив просьбам несчастной женщины, решил пойти на поиски ее мужа. Снег был действительно в некоторых местах выше колена, в других, более безветренных, до двух пядей. К счастью, Георгиос Сефердзис, бывший моряк и ныне землевладелец, имел пару старых сапог высоких выше колена.
* * *
На краю приморской, идущей вверх дороги, рядом с мостовой, по которой поднимались в верхний приход, там, где уже не центр, но еще и не окраина, была лавка кира Аргироса Сырматениса. Если бы, инспектор и председатель Муниципального Совета, и не знаю, кто еще, захотели справедливо распределить налоги по торговым заведениям, сильно бы колебались, к какому разряду торговцев его отнести. Судя по всему, торговля там не велась. Внутри лавки, всегда открытой с утра до восьми вечера, не было ничего иного, кроме пустых прилавков, с двумя-тремя бочонками всегда пустыми, с одними весами, которые неизвестно для чего служили. С одним горшочком рядом с весами, крышку которого многие часто поднимали, предполагая, что в нем табак, но ошибались, находя горшочек пустым. Правда, в тот же миг кир Аргирос, сидевший весь день на своём стуле, тут же с готовностью протягивал свою табакерку, полную густого, душистого табака. Он сидел весь день на своем ложе, пожевывая табак и беседуя с друзьями о политике или о местных делах.
Кир Аргирос, высокий, белый, упитанный, шестидесятилетний, белокурый, с тончайшими чертами, с маленькими глазами, невидимыми позади очков, поздно решил носить европейское платье, уступая требованиям эпохи. Поверх европейских одежд он носил шубу, длинную до щиколоток и вышитую шапочку на голове. Его большой и указательный пальцы левой руки соединенные, почти склеенные, вечно держали шепотку табаку. Он жевал табак, как все старые скупцы, чувствующие необходимость заменить все страсти — курение, вино, карты, бильярд, прогулки, пиры и саму любовь, одним только, наиболее дешевым средством. И при всем том, что горшочек был пуст, кир Аргирос усердно предлагал шепотку из своей табакерки, размышляя, быть может, что пятнадцатью-двадцатью мелкими монетами в месяц обязывает некоторых и делает их друзьями.
И пока внизу в лавке, проводил монотонно свои дни мирный кир Аргирос, часто раздавая всем советы, наверху в доме жена его, старуха, ему ровесница, занималась основной торговлей, которая состояла в продаже шелковых тканей и золотой нити разного качества, женщинам всей деревни, имеющим девиц на выданье и обязанным вышивать «приданое». От этой торговли кир Аргирос, весьма вероятно, имел выгоду до 75%.
Говорили, что он иногда давал в долг — близким друзьям. Но только под залог, причём стоимость залога должна была быть втрое больше суммы займа. А процент — не выше восьмидесяти в год.
— Времена нынче тяжёлые, нечего и радоваться, — говорил он. — Сегодня если ты дурак – не выживешь. А если понимаешь, что не сдерживаешься, и деньги на ветер пускаешь — так это твои проблемы, сам и расхлёбывай. Если пойдёшь и пропьёшь — ну, значит, сам виноват, понял? Кто другой тебе должен, давать деньги? Ты сам виноват, что лентяй, что не можешь как следует жить. Разве есть что-то плохое в том, чтобы помочь кому-то с чистой душой? Нет. Я не могу. Не могу я отдавать свои деньги на пропащие души… Хоть бы и Бога лицом к лицу увидел — всё равно не могу.
Утром того дня, когда, прекратился снегопад, и рассеялись облака, солнце взошло рано, освещая землю, растапливая кое-где тонкие слои снега, когда там и сям в деревне люди в высоких сапогах, с лопатами трудились расчищая снег и откапывая дорогу, дядя Стергиос в плаще, угрюмый и унылый, появился около девятого часа в лавке кира Аргироса.
— Что у тебя, Стергиос? — сказал ему кир Аргирос. — Вижу, ты какой-то задумчивый.
— Что уж тут, кир Аргирос, — вздохнул Стергиос, — не спрашивай… Я плохо себя чувствую.
— Что случилось?
— Сегодня утром умер мой ребёнок… Единственный, который у меня был…
И, говоря это, он заплакал.
— Как?.. Он давно болел?
— Несколько дней… А ночью стало хуже. В полночь я пошёл звать доктора — и вдруг начался снег. Не смог разбудить. Вернулся назад… с глазами, полными слёз. А к утру — ребёнок умер.
— И почему же ты не разбудил доктора, если было так нужно?
— Его не было дома.
— Как так? В такую-то пору?
— Или его не было, или мне не открыли, — сказал Стергиос, не говоря всей правды.
Помолчав, он продолжил:
— Пришёл к тебе, кир Аргирос, чтобы пожаловаться… Я в великой беде. Принёс вот эти вещицы… Если захочешь — дай мне взаймы двадцать драхм, чтобы похоронить ребёнка. У меня нет ни одной монеты на руках…
Он показал две серебряных женских серьги и кольцо.
— Как это — нет денег? — резко спросил кир Аргирос. — Ведь ты в этом году, как я слышал, сделал кучу печей (нажег много извести – прим. пер.)!
— Я еще вчера получил деньги, — сказал дядя Стергиос, — но был должен — и всё отдал. Кто знал, что так выйдет?
— А почему бы тебе не пойти к тем, кому ты был должен, — может, они тебя и одолжат? — заметил кир Аргирос, не прикасаясь к серебряным украшениям.
У Стергиоса был готов ответ:
— Те, кому я был должен, — лавочники. Они не дают в долг. Мой долг был за водку.
— А с чего ты решил, что я дам в долг? — сказал кир Аргирос.
Тогда Стергиос тихо, с горечью, произнёс:
— Если не хочешь… я и без гроба похороню своего ребёнка.
Кир Аргирос взял в руки три серебряных предмета и долго их осматривал.
— Кто знает, серебро ли это?
— Нужно быть каким-нибудь куюмджи (ювелиром – прим. пер.), чтобы знать… Но не верю всему, что ты сказал, Стергиос… Был должен и заплатил… может быть. Но в наше-то время, нечего и радоваться… Большая потеря, великое несчастье в мире!… Деньги, не знаю куда уходят и пропадают, и не появляются… А если ты пойдёшь, будешь пить, и напьёшься — так хоть душу держи в чистоте…
Когда деньги есть — ты их не бережёшь… Когда имеешь деньги, не копишь их… А мне как давать взаймы, чтобы и у меня было спокойно на душе. Посмотрю… Может, найду двадцать драхм, чтобы дать тебе, чтобы увидеть Божье лицо…
Он снова взял в руки три украшения, взвесил их на ладони, покрутил — будто взвешивал не металл, а чужую боль — и сказал:
— Эти не стоят и десяти драхм…Принеси ещё что-нибудь. Хоть что-то.
— У меня дома больше нет серебра.
— А у жены не было чепраков?
— Не было.
— Ни одного праздничного платья? Ни одного лаптя? Ни одной атласной кофточки? Ни одной бархатной куртки?
— Пойду… посмотрю.
* * *
Стергиос вернулся домой, взял всё, что у Феодоры было из шелковой одежды, и снова пошёл к киру Аргиросу.
Старый ростовщик взвесил эти тряпки — и тогда, наконец, отсчитал ему двадцать драхм.
Он вернулся домой под утро, сопровождаемый Георгиосом Сефердзисом, который пришёл в кабак. Доктор тоже согласился — хотя уже собирался идти спать — заглянуть к старику-обжигальщику.
Они подошли к дому. Впереди шёл Георгиос Сефердзис, наступая на свои же следы в снегу — те, что он оставил, спускаясь в кабак. В руке держал фонарь. Вторым шёл доктор, и последним Стергиос, спотыкаясь, скользя по снегу, падая и вставая.
Они вошли. Ребёнок делал последние вздохи. Успели. Были рядом в его последние мгновения. У доктора в кармане была ручка и бумага. Он написал свидетельство о смерти — или, как тогда говорили, заключение о вскрытии. Вручил его Стергиосу и ушёл спать.
А Феодора рыдала и билась в истерике.
* * *

Под вечер маленькая процессия вышла из церкви. Один маленький гробик, похожий на люльку, поддерживаемый двумя людьми, два священника прихода, дядя Стергиос, Феодора, и четыре-пять женщин, родственниц или соседок.
Напротив церкви, рядом с дверью бакалейной лавки, стояла группа людей, которые, увидев процессию, сняли свои шапки. Там были помощник начальника порта, телеграфист и секретарь мирового суда и еще двое. Аристидис Манганопулос, узнав старого известкового обжигальщика, спросил:
— Ба! Дядя Стергиос, что он там делает?
— Это его ребенок, умер, — ответил кто-то из местных.
Правда? — удивился Аристидис. — А вчера в полночь мы так весело проводили время… Ну и выбрал же момент — умереть при таком снегопаде!