Магазин Димитриса Бердеса, в тот, вечер напоминал лодку, попавшую в бурю, плывущую с затопленным трюмом, бьющуюся одним бортом о волны, с водой, врывающейся через уключины и обрызгивающей несчастных пассажиров. Её капитан и матрос казались беспечными, отдавая и принимая приказы на непонятном языке, первый с трудом управляя рулем, второй — отпуская и привязывая паруса, помогая веслом с подветренной стороны. Оба бегали с кормы на нос, пугая неопытных пассажиров, забрызганных пенящейся волной, чувствующих и вкушающих соленость.

Наступало Рождество, и каждый покупатель спешил сделать свои покупки. Господин Димитрис Бердес бегал взад-вперед, угощал покупателей разбавленным вином, продавал товар с наценкой, с бурей, отражавшейся на лице, и затишьем, сберегаемым в сердце. Очарованный голосами завсегдатаев, восторгаясь звоном монет, падающих через отверстие сверху в его хорошо запертый ящик, словно воробьи в ловушку. Мальчик, пятнадцатилетний Христос, его племянник по сестре, не успевал наполнять бутылки из бочки, взвешивать масло из кадки, опорожнять мед из бурдюка, с передником, высоко завязанным на груди, надрывался, крича «Сейчас!» на восемь разных тонов и высот слово, которое со временем ему удалось сократить до «счас!», затем до «час!» и, наконец, упростить до «ча!».

В углу лавки сидела компания из пяти мужчин и пила свою мастику, прежде чем разойтись по домам на ужин. Все они были местными шкиперами-судовладельцами, ожидавшими захода созвездия Креста, чтобы отплыть. Они приветствовали своего коллегу, капитана Янниса Имбриотиса, благополучно прибывшего тем вечером на своей шхуне. Все по очереди угощали его как гостя. Затем капитан Яннис тоже захотел отблагодарить их. Затем каждый из друзей поспешил угостить его снова, и снова капитан Имбриотис ответил тем же. До этого момента они находились здесь и оживленно беседовали о делах своей профессии, о фрахтах, контрактах, о погрузке и разгрузке, о кораблекрушениях и убытках. Капитан Яннис пространно рассказывал о своем последнем путешествии и сказал, что против своей воли, из-за придирок турецких властей, вынужден был провести несколько дней в Волосе, куда пришел для частичной разгрузки.

— А! Я вам не сказал об одном пассажире, которого взял в Волосе, — сказал он.
— Ты взял пассажира из Волоса? — спросил один из его друзей.
— Он не захотел сходить на берег, остался на шхуне. Я предложил отвезти его домой на такси, но он не захотел.
— И куда он едет?
— Пока что сюда. Я его спрашивал, он не захотел говорить.
— И какое у него здесь дело?
— Что он за человек?
— Каким он тебе показался? — засыпали его вопросами шкиперы.

— Он человек с выбритыми усами и бородой, и у него оставлены только волосы внизу от подбородка и на шее. Он показался мне англичанином, американцем, но опять же не чистокровный англичанин и не чистокровный американец. Те несколько греческих слов, что он мне сказал, он произнес трудным и продуманным образом, не очень по-иностранному, словно он когда-то знал греческий и забыл его. Чаще всего мы объяснялись на тех немногих итальянских словах, что знаю я.
— Он сказал тебе свое имя?
— В бумагах я записал его как Джон Стоутон, с американским паспортом.

В тот момент капитан Яннис, который сидел, прислонившись спиной к стене и глядя на дверь, невольно воскликнул:
— А! Вот он!

Все повернулись к двери.

Вошел высокий человек, хорошо одетый, лет сорока пяти, красивый, с открытым лицом, с выбритыми усами и бородой, за исключением нескольких волосков под подбородком и на шее, с толстой золотой цепью на груди, с которой свисали маленький медальон и несколько слитков золота. Какой он был расы, из каких краев, было трудно угадать. Казалось, лицо его было покрыто чем-то вроде маски с иного климата, благополучия и цивилизации, под которой скрывалось его истинное происхождение. Он шел неуверенной походкой, бросая еще более неуверенный взгляд на окружающие его лица и предметы, словно пытаясь сориентироваться, где он находится.

Хотя до захода солнца он отказался, как рассказывал шкипер Имбриотис, сойти в городок, но как только стемнело, он попросил оставшегося на корабле матроса, которому, поскольку он не был местным, некуда было идти и он остался сторожем на шхуне, высадить его на берег. Матрос подчинился. Незнакомец оставил свой багаж, состоящий из трех огромных сундуков, в каюте на носу и вышел. Едва сойдя на берег, он оказался на приморском рынке и смотрел направо-налево, словно не знал, где находится. На улице, на открытом воздухе, людей не было, потому что было очень холодно. Горы вокруг были покрыты снегом. Было 24 декабря 187… года. Он заглянул внутрь двух-трех таверн и кофеен, затем в две торговые лавки смешанного типа, какие бывают в деревнях. Но он не казался довольным, словно не узнавал их, и продолжил свой путь. Он поднялся на маленькую площадь перед церковью Трех Иерархов. Там ему показалось, что он узнал место. Он не перекрестился, увидев церковь, но в темноте снял шляпу и снова надел ее, словно встретил старого друга и поприветствовал его. Затем он посмотрел налево, увидел скромную виноторговлю Бердеса и приблизился. Он постоял несколько мгновений и заглянул внутрь. Наконец вошел. Он не заметил капитана Имбриотиса, который, хотя и смотрел на дверь, был частично заслонен своими товарищами, с которыми пил, сидящими спиной к двери, а с другой стороны компанией, стоявшей и пившей у стойки, перед которой стояли бутылки с напитками. Если бы он его увидел, возможно, не вошел бы.

— Вот американец, — повторил капитан Имбриотис, указывая на вошедшего своим товарищам.

Четверо шкиперов-судовладельцев устремили глаза на новоприбывшего и с жадностью его разглядывали.

— Буона пратика (искаженное итал. «удачи в делах» прим. пер.), синьоре, — крикнул Имбриотис. — Ты решился, я вижу, сойти.

Незнакомец сделал жест приветствия рукой.

— Плиз, каптен (пожалуйста, капитан), — сказал один из шкиперов, капитан Фимис Курасанос, владелец большой бригантины, который совершил два путешествия через океан, до Лондона, и выучил восемь-десять английских фраз.

— Сэнк ю, сэр (благодарю вас, сэр), — благородно ответил незнакомец.

И он бросил десять лепт на стойку, сказав мальчику только одно слово: «ром!». Взяв в руку свой стакан, чтобы не показать, что он намеренно избегает людей, он приблизился к компании и сказал по-гречески с некоторой тяжеловесностью и затруднением в произношении:

— Благодарю, господа. Я не могу сесть и разговаривать, мне трудно говорить по-гречески.

— Что он говорит? — нахмурившись, сказал капитан Фимис Курасанос. — Не хочет разговаривать с нами?

Незнакомец услышал и поспешил исправить недоразумение.

— Извините, сударь. Я сказал, чтобы разговаривать, вести беседу, как это называется?

— Он хочет сказать, ему трудно беседовать на нашем языке, — понял капитан Имбриотис.

— А! Да, беседа, — сказал незнакомец. — Я забыл греческие слова.

— Анд хуир ю ком? — сказал Курасанос, коверкая по-английски вопрос: «Откуда вы?»

— Сейчас я приехал сюда, — ответил американец. — Потом не знаю, и другие поездки буду делать.

Капитан Курасанос смотрел на него, ничего не понимая.

— Не сядешь, синьоре? — сказал Имбриотис. — Где ты найдешь место получше?

— Не могу сидеть, пойду гулять, совершать променад, как сказать?

— Совершить прогулку?

— А, да, прогулку, — сказал незнакомец. — Да, я вижу, если не сказать слово по-итальянски, другой не поймет по-гречески.

Он сделал прощальный кивок и повернулся к двери. Пять шкиперов остались плыть после этого диалога в еще большем море неведения, чем то, в котором они находились до объяснений их товарища Имбриотиса.

Выйдя из таверны, незнакомец направился к Колонне, стоявшей напротив церкви Трех Иерархов, к которой в старину привязывали кормы зимовавших в гавани кораблей. Он поворачивал взгляд направо и налево и, наконец, пристально уставился на один маленький дом, который долго разглядывал, словно пытаясь вспомнить и узнать что-то.

Наконец он свернул в узкий переулок, пересекавший квартал, и исчез из виду.

Если бы, однако, кто-то последовал за ним, то увидел бы, что, пройдя несколько шагов, он повернул и поднялся на четыре дома выше того маленького дома, который он так пристально разглядывал перед этим. Туда где между двумя домами образовалось пустое место, заваленное остатками двух стен.

Казалось, это были развалины, руины дома, снесенного не так давно. Незнакомец, оглядевшись, чтобы увидеть, не наблюдает ли за ним кто, робко вошел в эти развалины, где в углу между двух стен виднелась почерневшая ниша, словно там когда-то был очаг. Он вошел с непокрытой головой, держа шляпу в руках, преклонил колени и прислонил лоб к холодным камням того угла, и, пробыв три минуты на коленях, поднялся, вытер глаза и медленно удалился.

Вернувшись, он остановился посреди переулка, недалеко от дома, который, он разглядывал прежде. Он остановился и, бросив взгляд вокруг, чтобы увидеть, не следит ли кто за ним, прислушался. Что же он слышал? Возможно, он слышал перекрещивающиеся и уходящие в разных направлениях, словно щебетание зимних воробьев, песни детей из окрестностей, которые, обходя дома, пели рождественские колядки. Там слышались стихи:

«Рождество, первый праздник, первый праздник года,
Выходите, слушайте, узнавайте, ныне Христос рождается»,

а там отзывалось:

«Госпожа, твою дочь, госпожа, твою дорогую»,

и в другом месте:

«Чтобы ты побелела, как Олимп, как белый голубь»,

невинные, беззаботные, радостные голоса, голоса детской радости и веселья.

Внезапно незнакомец вынужден был отступить, потому что пара детей, один из которых нес фонарь, только что спустившись с одной лестницы, направились в его сторону. Он отступил на несколько шагов назад, туда, откуда пришел. Дети приблизились и даже не заметили его. Они поднялись по лестнице как раз того дома, который так долго разглядывал незнакомец. Увидев это, он сделал движение и снова обернулся назад, с живым интересом. Остановился и прислушался.

Дети постучали в дверь.
— Вам спеть, тетя?

Через мгновение изнутри послышались шаги, дверь открылась, и какая-то старушка в черной шали, высунувшись, сказала печальным голосом:

— Нет, детки мои, что вам петь у нас? Разве есть у нас что? Счастливого Нового года вам, идите петь в другое место.

Она сунула им пятачок в руку, и дети убежали довольные, потому что без всякого труда, кроме подъема и спуска по лестнице, заработали пятак.

Незнакомец, невидимый из-за угла, увидел эту морщинистую фигуру и услышал этот горький голос. И, как ни странно, он испустил вздох облегчения, казалось, обрадовался.

Тогда ему пришла в голову идея, которую, недолго думая, он исполнил. После того как дверь закрылась, и старушка исчезла, дети спустились с лестницы, обмениваясь кое-какими словами.

— Теперь у нас, брат Глиорис, одна и шестьдесят пять.
— А из скольких нужно набрать? — сказал другой, который был кассиром. — Из восьмидесяти лепт.
— Разделим и пятак этой старухи?
— Да, разделим его, брат Танасис; восемьдесят одному и восемьдесят другому.
— Возьмем, брат Глиорис, орехи, и разделим их.
— А если дадут пять орехов, по-сколько возьмем?

Внезапно незнакомец появился перед детьми, протягивая руку и показывая им талер.

Дети, никогда не видевшие человека с выбритыми бородой и усами, изумились, и один, державший фонарь, испустил небольшой крик, тогда как другой, у которого карман гремел, обратился в бегство. Тогда Танасис, заподозрив, что, если Глиорис убежит, возможно, на следующий день он спрячется и не отчитается перед ним, бросил фонарь на землю и был готов бежать, чтобы догнать беглеца. Американец успел показать при свете фонаря талер, который держал в руке, и сказать:

— Стой! Возьми этот доллар.

Разрываясь между двумя страхами и двумя желаниями, ребенок остановился в нерешительности, что делать, и его колени дрожали, а лицо казалось несколько испуганным.

— Два слова сказать мне хочу, — сказал незнакомец. — Этот дом, вы поднялись наверх, кто живет? (пришелец с трудом говорит по-гречески – прим. пер.)

Ребенок не совсем понял.
— Что говоришь, дядя? — сказал он, начиная обретать смелость.

Незнакомец положил талер ему в руку и попытался объясниться яснее.
— Вы сейчас поднимались наверх в дом. Старуха вышла к двери, кто еще живет с ней в этом доме?

Мальчику было трудно понять. Однако, как получил талер, всякий страх у него исчез.
— Здесь наверху, — сказал он, — тетя Киратсу, она и дала нам пятак. Есть еще одна, не знаем, что с ней.
— Ее дочь наверху с ней?
— Ее дочь, должно быть, да.
— Замужняя ее дочь?
— Не знаем, замужем ли, но, кажется, мужа у нее нет.
— И сколько лет дочери?
— Не знаем, сколько лет; но, должно быть, с самого рождения и до сих пор.

И мальчик, подхватив свой фонарь, убежал бегом, сжимая талер в ладони, не решаясь положить его в карман. Он бежал найти Глиориса, чтобы потребовать свою долю. Незнакомец не пытался его остановить.

После этого американец удалился, спустился к приморскому рынку, где два или три кафе еще были освещены. Посмотрел, в каком из них меньше посетителей, и вошел в то, где увидел только одного человека — кофейщика. Старик, недавно побритый, с закрученными усами, в коротких штанах, в высоких башмаках, с чистым передником, собирался, по-видимому, закрываться, но, увидев вошедшего американца, с любопытством на него посмотрел. Тот заказал ром, бросив десять лепт на стойку. Увидев десять лепт, дядя Анагностис хотел вернуть ему пятак, но человек сказал: «Ноу! ноу!» (Нет! Нет!), и тогда кофейщик налил ему еще рому, чтобы покрыть пятак, как он думал. Но незнакомец бросил на стол еще десять лепт. «Не знает, видно, греческого», — подумал дядя Анагностис и, чтобы проверить, завел с ним разговор:

— Вы недавно прибыли?
— Я сегодня прибыл, на шхуне капитана Янниса.
— Капитана Янниса Имбриотиса?
— Да. Можешь ты, если можно, сделать пунш?
— С удовольствием, — сказал дядя Анагностис.

И, попытавшись вызвать в памяти прежние знания, он попробовал приготовить пунш, но ром не загорелся, и он кое-как подал его незнакомцу. Тот не сделал замечания и бросил серебряную монету (шиллинг) на стол.

Дядя Анагностис взял ее.
— Сколько это стоит?
— Не знаю я местной валюты, — сказал незнакомец.

Старик открыл свой ящик и искал, хватит ли у него монет, чтобы дать сдачу, но не находил больше восьмидесяти лепт в десятилептовых, пятаках и двухлептовых монетах. Однако совесть не позволяла ему обмануть клиента, и он сказал:

— Мелких нет у вас, сударь?
— Нет у меня другой валюты, кроме английской и американской, — сказал незнакомец.
— Не выходит сдача, сударь. Заберите ваше серебро. Это будет, я полагаю, до одной тридцати пяти, одной сорока. Завтра дадите мне двадцать лепт.
— Держи шиллинг, не хочу сдачи.

Дядя Анагностис разинув рот, жадно разглядывая незнакомца. Но в тот момент вошла компания из трех человек и, остановившись перед стойкой, приказала дать им по выпивке. Один из этих трех людей, пьяный, беспорядочно пел:

«Дельвентерисса Васило,
протяни свою руку, чтобы я оперся…»

Второй, с голой грудью и босой, в такой холод, начал пристально смотреть на незнакомца.

— Где-то я его видел, — пробормотал он невнятно.

Это были городские грузчики, веселое трио, проводящее время за выпивкой по вечерам тратя то, что зарабатывали днем. Певун, внезапно сменив ритм и мотив, повторил:

«Выйди посмотреть, выйди посмотреть,
сука, тело, которое ты мучаешь».

— Эвива, ребята! — и они громко чокнулись стаканами. Другой, гологрудый и босоногий, не переставал пристально смотреть на незнакомца. А первый продолжил петь:

«Васило моя, твои пуговицы
чем ты их наполнила?
Тяжелы, чтоб им пусто было!»

В тот момент послышались тяжелые шаги внутри ведущей наверх в дом деревянной лестницы, которая, загороженная досками, отсекала один из углов кофейни. И в верхней части досок под полом открылось окошко, и высунулась голова в белой феске, с белыми усами и грубыми чертами лица.

— Сколько раз я тебе говорил, Анагностис, — раздался из окошка из появившейся головы грубый голос, дополнявший грубые черты, — не поймешь? Тревожишь покой хозяев! Какой день наступает завтра, а у тебя снова песни и крики? И который сейчас час?

Было половина девятого. Певун из грузчиков-трио, взяв слово, с комичной серьезностью сказал:

— Сейчас уйдем, капитан Анастасис. Мы не позволяем себе нарушать ваш покой.
— Молчи ты, животное! — крикнул Анастасис.
— Сейчас, капитан Анастасис, закрою. Не могу же, видишь, выгнать людей, — возопил кофейщик.
— Такие честные физиономии! — расхохотался из окошка капитан Анастасис. — С такими надо церемониться.
— А! Мы вас не оскорбляли, капитан Анастасис, а ваша милость, я вижу, оскорбляет нас, — сказал грузчик.

И смиренным голосом пробормотал:

— Плату за наем ты хочешь исправно, и умеешь ее требовать прям в лицо, а когда этот бедняга не заработает и пятака, как он тебе ее заплатит?

— Молчите, теперь он прав, потому что наступает Рождество, — сказал добросовестный кофейщик. — В другие времена он кажется суровым и угрюмым.

Голова в белой феске тем временем исчезла из окошка, а дядя Анагностис приготовился закрываться. Трое грузчиков вышли, держась за руки и распевая. Незнакомец сделал прощальный кивок головой и вышел раньше них, но кофейщик окликнул его и сказал:

— А где вы будете спать сегодня? Есть у вас место, чтобы остановиться? Кто вы, сударь? Я здесь буду спать. Если пойдете на шхуну — хорошо, в противном случае, если хотите, останьтесь, здесь тепло.

— Не хочу спать, — сказал незнакомец. — Я пойду гулять, а потом посмотрим.
— Когда хотите, постучите в мою дверь, я встану и открою вам. Для вас найдется и одежда.

На этот раз американец, направившись в тот квартал по-другому, меньшему переулку, увидел дом, который был предметом его внимания, с другой стороны, юго-западной. Напротив маленького домика, возле одного из углов соседнего дома, была куча дров и камней из снесенного дома или обрушившихся руин, сложенная, кто знает сколько лет назад. На обращенном туда фасаде домика светилось маленькое окошко, с одной створкой закрытой, с другой открытой, и через стекло, поднявшись на некоторое возвышение, можно было увидеть внутренность. Увидев, что улица пустынна и тени прохожего не видно, незнакомец взобрался на вершину кучи и с бьющимся сердцем заглянул внутрь домика. Напротив маленького окошка, у которого одна створка была открыта, был очаг со слабым огнем, с тлеющей головней, с зажженной лампадкой перед святыми иконами наверху. У очага сидела какая-то, с виду еще молодая женщина, опираясь головой на руку, задумчивая и печальная. Она шевелила губами, и что-то шептала, и в шепоте этом слышалась песня, напеваемая слабым голосом, чистым и девственным, но увядшим. В уши незнакомца ясно долетели две строчки:

«О горе и о-печаль!
Отлучка сборщика подати…»

(В оригинале песня рассказывает о девушке, которую покинул возлюбленный, уехавший на заработки или по долгу службы. «Γεμιτζής» в Османской империи — это сборщик налогов, человек, который был вынужден постоянно разъезжать – прим. пер.)

Незнакомец почувствовал боль в сердце и слезу на ресницах. Ему тогда резко захотелось спуститься с кучи, побежать и подняться в дом. Чтобы сделать что? Он и сам не знал. Однако он удержался. В тот же момент послышался легкий скрип пола, словно кто-то поднимался по внутренней лестнице и закрывал какой-то чулан. Вторая женщина, сгорбленная, в черной шали, старушка, подошла к очагу и, став на колени перед ним, подбрасывала щепки в огонь. Это была та самая, что дала пятак двум детям и отослала их.

— Что ли не соберешься с мыслями, дочь? Все будешь плакать?.. Так? Что думаешь?.. Что слышу, дочь?.. Мы отдалились от всех… Что, одна ты?.. Кроме того, кто тебя сватал, когда был здесь, того, кто уехал в Америку к преуспевающим, почему ты не захотела никого? Разве я тебе не говорила? Почему не слушаешь мать? Я тебе говорила, будешь одна-одинешенька. Теперь, когда ты выросла, кто виноват? Ты одна. Да. Есть и другие постарше. У Миндалио Маху, и у Крусталлио Йоргины, какое ты имеешь к ним отношение?

Незнакомец весь превратился в слух, и, как ни странно, он понимал, что говорила старуха, скорее по вдохновению и сознанию, чем из-за тех немногих греческих слов, что, казалось, знал.

В тот момент послышались шаги и разговоры в конце улицы. По ней шли двое. Подслушивающий поспешил спуститься и уйти. Он достиг конца переулка и, повернув направо, снова оказался на маленькой площади перед церковью Трех Иерархов.

Маленькая таверна, с которой начался этот рассказ, была еще открыта. Димитрис Бердес не пренебрегал малыми доходами, не гнушался никаким пятаком или двухлептовиком. Он называл их «мелкой приманкой». Другие, заработанные вечером, он называл «прибыльными». Что ни заработаешь, говорил он, или извозом, или пешим трудом, все хорошо. Он обслуживал глашатая и жандармов, угощал разбавленным вином ночной дозор и гражданскую стражу, ему разрешали быть открытым до одиннадцати, ведь сидеть у него теплее, чем ходить по городу и мерзнуть.

В тот час хозяин стоял у своей стойки и пересчитывал десять лепт, двадцать пять лепт Оттона и мелкие монеты. Мальчик Христос, с передником, завязанным почти под мышками, спал стоя, кивая головой, как маленькая двухвесельная фелюга, колеблемая легким зюйдовым ветром у борта стоящей на якоре баржи. Временами его внезапно будил стук ноги хозяина, повторявшего громким голосом заказы посетителей на выпивку. И тогда, как лунатик, он двигался, наливал, брал десять лепт, механически бросал их на стойку и, возвращаясь, продолжал прерванный сон.

С веселым шумом, с криками и возгласами вкатилась в таверну компания из трех городских грузчиков после своего изгнания из кофейни дяди Анагностиса. Один из троих, Стояннис Домброс, сербомакедонец по происхождению, изображал медведя и танцевал, второй, тот, что прежде пел песни, Павлос Халкиас, приуныл и изображал укротителя медведя. Масленица, конечно, еще не наступила, но поскольку завтра наступало Рождество, а после Рождества «приходит Ай-Василис», после Ай-Василиса — Фота, а после Фоты наступает Триодь. Третий, он же глава компании, Вангелис Пахумис, с волосатой грудью, босой, со штанами, обычно немного засученными ниже колена, возможно, из-за долгой привычки заходить в воду для разгрузки лодок, не переставал размышлять об американце. «В голове у меня вертится», — говорил он.

Но вот вскоре вошел и тот, кто был предметом его размышлений. Он направился к стойке, заказал ром и бросил на нее серебряный шиллинг. Бердес взял его.

— Сколько это стоит?

Американец сделал жест безразличия и сказал:
— Не знаю я местной валюты.
— Это не соответствует нашей валюте и у нас не ходит, — сказал хозяин. — Если хотите, я возьму его за драхму.
— I don’t care (Мне все равно), — пробормотал американец. И потом по-гречески сказал:
— Мне безразлично.

Бердес вернул ему девяносто пять лепт.

Тем временем Вангелис Пахумис не переставал смотреть на незнакомца. В тот момент он повернулся к присутствующим в таверне и сказал громким голосом:

— Эй, ребята, помнит кто-нибудь из вас, Янниса, дяди-Статиса из Моттони, который в Америке вот уже двадцать лет?

Услышав это имя, незнакомец вздрогнул и невольно повернулся к говорящему. Однако он сдержался, попытался показать безразличие и, подойдя, сел в одном из углов таверны. Зажег сигару и закурил.

Никто не ответил на вопрос грузчика, скрытый смысл которого ускользал от всех. Вангелис продолжил:

— Где вам помнить! Вы все моложе меня, кроме дяди-Триандафилла, который не местный, а мне вот-вот сорок лет стукнет. Мне было до восемнадцати лет, когда уехал сын из Моттони, а ему тогда было лет двадцать пять. Но, мне кажется, если бы я увидел его сейчас, я бы его узнал. Умерли от тоски по своему Яннису и бедный дядя-Статис, и его жена. Бог прости их! И их домишко остался руинами и развалинами с двумя полустенами тут повыше, в махале у церкви, с черным углублением в углу, где когда-то была их веранда. А их сын бросил камень за спину (оборвал все связи – прим. пер.). Но сколько людей теряется, однако, и в Америке! Знаете, что он был еще и помолвлен?
— И с кем же? — с безразличием спросил глашатай муниципалитета, начальник ночной гражданской стражи.

Незнакомец слушал с глубочайшим вниманием, но остерегался повернуть взгляд на говорящего.

— Был помолвлен с Мелахро, тети Киратсо Михалайны. После того как уехал, через два-три года, ее сватали многие, потому что девушка имела прелести и красоту, и была уважаема, и мастерица, единственная вышивальщица в нашей деревне, и приданое имела хорошее. Но Мелахро не захотела никого. Проходили годы, и она сама стала старой девой. И с горем и печалью, похудела теперь и побледнела, но все же, когда у женщины хороший остов, она медленно стареет. Еще говорят, ей, ребята, должно быть, за тридцать пять, а кажется, что лет двадцать пять. Случилось мне однажды ее увидеть, когда я отнес им мешок муки. Чем больше на нее смотришь, тем больше нравится!

— Брось, оставь ты это, Вангелис, — строго сказал глашатай муниципалитета. — Не годится в лавках говорить о семьях и о девушках.
— Ты прав, дядя-Триандафилл, — сказал грузчик. — Но я сказал не со зла.

Лицо американца прояснилось, и луч счастья, пронзив ту маску, о которой мы говорили в начале, озарил его лицо.

Дядя-Триандафилл с жандармом и двумя гражданскими стражниками с ружьями, поднялся и, обращаясь к хозяину, сказал:

— Давай быстрее, Димитрис, ведите себя благоразумно, оставьте пляски и песни, ребята, не Масленица сейчас. Какой день наступает завтра? Закрывай быстрее, Димитрис, чтобы люди поспали, а то им вставать в два после полуночи, чтобы идти в церковь. А господин случайно не имеет место, чтобы переночевать? — спросил он, указывая на американца.
— Не заботься, дядя-Триандафилл, — сказал Вангелис. — Ему предложил кофейщик Анагностис пойти в его кофейню переночевать. Но не заботься ты пока о господине, — добавил он, подмигнув глашатаю. — Если захочет переночевать, места есть.
— В чем дело? — таинственно спросил глашатай.
— Он отсюда, местный, — сказал ему на ухо Пахумис.
— Откуда ты знаешь?
— Была не была, я его узнал.
— И кто он?
— Тот, о ком я тебе говорил прежде, Яннис, дяди-Статиса из Моттони. Когда ты приехал и обосновался здесь, он уже уехал, и потому ты его не помнишь. Но его отца, дядю-Статиса, ты застал, полагаю.
— Застал. Давай быстрее, Димитрис, — повторил громко глашатай и вышел.

Два грузчика, товарищи Вангелиса, прекратили пение и пляску и приготовились уйти. Но внезапно Вангелис, подойдя ближе к американцу, говорит ему смиренным голосом:

— Что дашь мне, господин, чтобы я перенес твои вещи?

Незнакомец не полез рукой в карман. Но между большим, указательным и средним пальцами правой руки он держал английский соверен. Тут же бросил его на ладонь Вангелиса с такой готовностью и радостью, словно это он был получающим, а не дающим.

Как же изумились соседи тети Киратсо Михалайны проснувшись после полуночи, чтобы идти в церковь, колокола которой громко звонили, увидев дом бедной вдовы. Дом, где не приняли детей петь рождественские колядки, а отослали их со словами «нет у нас ничего» и «что вам петь у нас?» был освещен, все окна со сверкающими стеклами были открыты, дверь часто открывалась и закрывалась. Два фонаря, висели на балконе, слегка мелькали тени, звучали радостные голоса и веселый шум. Что происходит? Что случилось? Они не замедлили узнать. Кто не узнал в округе, узнал в церкви. А кто не пошел в церковь, узнали от вернувшихся домой на рассвете, после окончания божественной литургии.

Уехавший жених, отсутствующий двадцать лет, не присылавший вестей десять лет, не оставивший и следа, не встретивший никого из земляков, не говоривший по-гречески пятнадцать лет, объездил многие места в Новом Свете, работал подрядчиком на рудниках и управляющим на плантациях. И этот жених вернулся с тысячами талеров на место своего рождения, где вновь обрел свою верную невесту, постаревшую, но все еще цветущую.

Лишь одну вещь он узнал пятнадцать лет назад — о смерти своих родителей. Его невеста, он почти был уверен, вышла замуж давно, однако сохранял какую-то смутную надежду. Из суеверного страха, чем больше он приближался к своей родине, тем больше он медлил спросить напрямую о ней, не открываясь никому из своих земляков, кого случайно встречал, едва прибыв в Грецию. Он предпочитал не знать, что сталось с его невестой, до последнего мгновения, когда он должен был сойти на берег в месте своего рождения и с почтением посетить развалины, бывшие некогда его отчим домом.

Через три дня, в воскресенье после Рождества Христова, свершилось, в полной радости и благоговении, бракосочетание Иоанна Евстафия Мотониу с Мелахро Михаил Кубурици.

Тетя Киратсо, после стольких лет, надела на несколько мгновений цветной «городской» платок, чтобы принять благословение венцов. И накануне вечера Святого Василия, ее, стоящую на балконе слышали, кричавшей проходящим группам детей:

— Приходите, детки, петь!