На русском языке публикуется впервые.
Казалось, в этой хижине не было почти ничего, что могло бы привязать наше окружение к какой-то конкретной дате за последние несколько тысячелетий. Почти всё кочевники сделали сами: будь то предметы, висящие на обрубленных, почерневших от огня сучьях, торчащих из брёвен хижины, аккуратно сложенные у плетёных стен или под ногами — ружья, инструменты, топоры, тесла, лопаты, серпы, котлы, сёдла, сбруя, жестяные оклады икон, а среди свисающего леса высохших лохматых бурдюков — сверкающая ветка с новыми подковами. Всё остальное было вырублено или вырезано из дерева либо соткано из шерсти их стад.
Выше, среди закопчённых прутьев и паутины, висели связки лука, чеснока, кукурузных початков и табачных листьев. Ещё выше, ивовые прутья, скреплявшие тростниковую крышу, симметрично сходились к вершине купола. В хижине стоял приятный терпкий аромат молока, творога, пота, козьей шерсти, табака и дыма. Огонь в очаге потрескивал почти бездымно, и всякий раз, когда подбрасывали новую охапку хвороста, пламя заставляло высокую хижину плясать в золотистом отблеске, на мгновение озаряя вогнутую тень над толпой теней и высветляя выгоревшие, спутанные волосы и лица, вылепленные зимними вьюгами и летним солнцестоянием. Их черты сверкали и вспыхивали, как грани кремня, и всякий раз, когда мой взгляд встречался с чьим-нибудь из них, в ответ мне улыбались дружелюбно и приветливо.
Последние несколько недель я начал постигать одну из величайших и неожиданных радостей Греции – для меня это стал подарок, полученный до наступления зрелости. Это была та самая прямая и мгновенная связь между людьми, дружеская и равная с обеих сторон, что сметает преграды иерархии, происхождения и денег, а за редкими исключениями – даже политики и национальности. Она существует не вопреки условностям, а словно в доисторическом неведении о самом их существовании.
Здесь отсутствовали скованность, подобострастие и снисходительность (и их пагубное лекарство – насаждаемое равенство), феодальные пережитки и отголоски пост-революционных времен – все те мрачные факторы, что сковывают, ограничивают и обедняют жизнь в Западной Европе. “Существование, – говорили эти взгляды, – это мука, враг, приключение и шутка, которые мы сообща переживаем, перехитряем, используем и наслаждаемся ими на равных, как сообщники, собратья по гедонизму и жертвы одних и тех же обстоятельств”.
Как же захватывает незнакомца осознание, что доспехи, которые так тяготили, и арсенал, таскаемый за собой полжизни, больше не нужны. Их место занимает чувство чудесной легкости. В тот вечер это упоение усиливалось другими переживаниями: в памяти всплывали события дня, запах пороха, пушечные залпы на рассвете, которые, отражаясь эхом вверх по течению, обрели невинность фейерверков – мое первое, по сути, соприкосновение с войной. К тому моменту я уже чувствовал себя почти участником битвы. В ушах еще звенел стук копыт по шатким доскам моста, звучали песни долгого пути.
К этому добавился прекрасный подъем через предгорья, прибытие в лагерь на закате, а теперь – голоса, смех и позолоченные огнем лица кочевников в этой хижине среди темных гор, приятная усталость в теле, ощущение блаженной потерянности во времени и пространстве, с месяцами и годами, туманно мерцающими впереди в перспективе невообразимого волшебства. Слияние всех этих переживаний создавало впечатление, что в этот момент жизнь не могла предложить ничего большего.
Но было кое-что ещё, и сразу. Йорго, внук старика, который взял меня и мою лошадь под свою опеку (планируя утром провести нас горной тропой к месту, откуда мы снова могли бы присоединиться к армии), достал длинную костяную флейту.
Музыка, поплывшая по хижине, была волнующей и завораживающей. Она начиналась протяжными глубокими нотами, разделёнными паузами, а затем взмывала ввысь сложными витиеватыми пассажами. Повторяющиеся, ускоряющиеся трели сменялись высокими нотами, застывавшими в воздухе, прежде чем обрушиться на октаву вниз к тем самым протяжным начальным нотам.
Кристально чистые звуки чередовались с пронзительными, тростинно-хриплыми, порой почти скрежещущими нотами. Затем, после долгого вдоха, мелодия вновь взлетала прозрачными и пронзительными пассажами невероятной нежности – одна и та же минорная фраза повторялась, затихая, снова и снова, пока финальные высокие росчерки не предвещали возвращение тех самых протяжных басовых нот, каждая из которых обрамлялась всё более долгими паузами тишины.
Трудно представить более точное звуковое воплощение этих гор, лесов, стад и кочевой жизни.
Сложно представить музыку менее убаюкивающую. Но, сражённый дневными событиями, я, должно быть, уснул прямо посреди мелодии, и кто-то накрыл меня плащом там, где я лежал. Я проснулся через час после полуночи и обнаружил хижину погружённой во тьму, если не считать тлеющих углей в очаге. Все уже разошлись, лишь старик по другую сторону тихо похрапывал. В дверном проёме на мгновение вырисовалась окутанная звёздами фигура Йорго в капюшоне, уже уходившего. Снаружи, в холодном воздухе, слышался приглушённый говор пастухов, собиравшихся, подобно монахам перед ночной службой, на первую дойку — их пастушеский «часослов» начинался с этого своеобразного «заутрени». Затем наступила тишина, и спустя минуту-другую лёгкий перезвон колокольчиков и шорох пробуждающегося стада растворились в накатывающих волнах сна.
Теперь, слегка неохотно, мне следует прервать эти постскриптумы и ретроспекции и вернуться к точке, где мы начали отклоняться от основной нити повествования — среди кистей и пуговичной обивки кареты, качающейся вместе с нами во фракийской тьме между Сикарайей и Александруполисом.
Не прошло и нескольких минут, как проводник, рискуя, пробрался по наружной подножке и влез к нам — не для проверки билетов, а чтобы поболтать. Мы были его единственными пассажирами. Это был смуглый, жизнерадостный, круглолицый беженец из Смирны.
«Ну что, — весело сказал он, предлагая сигареты, — вы узнали, где они прячут свои горшки с золотом? Мне бы тоже пригодилось, особенно с такой работой, как у меня».
Мы рассказали ему о свадьбе. Поскольку у меня уже сложилось несколько смутное представление о возможном древнем происхождении саракацанов, я спросил его, что он думает.
«Не знаю, — добродушно ответил он, — да мне и всё равно. Ненавижу древних греков. Нас в школе заставляли учить всё про них — Платон, Сократ, Перикл, Леонид, Аристотель, Эврипид, Гомер и всё такое. Хотя нет, не ненавижу, это слишком сильно сказано. Но какое они имеют ко мне отношение? Может, мы от них произошли, а может, и нет — какая разница? А сами-то они от кого произошли, интересно? Никто не знает. Они были греками, и мы греки — вот и всё, что мы знаем. Я родом из Смирны — вот вам древнегреческий город, — и, возможно, я даже больше грек, чем афиняне, больше грек, чем ваши саракацаны, кто знает? Да кому это важно? Наверное, я и правда от них происхожу, но суть не в этом. Греция — это идея, вот что главное! Именно она нас объединяет — ну и язык, конечно, и страна, и наша история, и Церковь, хоть я и не особо люблю попов, но им мы многим обязаны. А эти древние греки, наши прославленные предки, — они просто бесят, и я вам скажу почему. Они нас преследуют. Мы никогда не сможем быть такими же великими, как они, никто не сможет, и они заставляют нас чувствовать себя виноватыми. Мы, по мнению людей, ничего не способны сделать из-за каких-то старых книг, храмов и кусков мрамора. А потом приезжают умные иностранцы, которые знают всё о древних, ожидая увидеть вокруг себя Гераклов, Аполлонов, Гермесов и благородных мужей в шлемах и лавровых венках — и что они видят? Меня — невысокого, смуглого, толстого, полулысого, с усами и глазами, как пуговицы!» Он добродушно рассмеялся. «К чёрту их! Дайте мне героев Войны за независимость, которые вышвырнули турок! Дайте мне Авероффа, который на свои деньги подарил Греции броненосец! Дайте мне Венизелоса, который всех нас спас и сделал Грецию настоящей страной! Что в них плохого? Если бы мы не были такими дураками и не ссорились бы друг с другом, если бы у нас не было войн и революций хотя бы пятьдесят лет — всего пятьдесят лет, вот и всё, что я прошу! — вы бы увидели, какой страной мы бы стали!»
«Тогда уж можно было бы начать переживать из-за троянского коня, выяснять наши отношения с Периклом и разбираться, произошли ли саракацаны от древних греков!»
Я понял его мысль, особенно насчёт того, как мешает вечное сравнение с этими туманными и величественными предками. Для одних древние — источник вдохновения и предмет смутной гордости, потому что внешний мир так высоко их ценит; для других — вечное раздражение. А как же Византия? — может подумать современный грек, — ведь наши традиции идут оттуда, а не от речей Перикла на Акрополе, не от бочки Диогена или шатра Ахилла.
Что ему Гекуба, что он Гекубе? (Прим. пер.: цитата из “Гамлета”Шекспира. Она передаёт идею отчуждённости, безразличия к чему-то далёкому и незначимому.)
